Лучше поздно, чем никогда

Мой инструмент!

2009-12-23T21:46:49Z

:)

2009-11-30T20:18:14Z

Девушки меняют парней как перчатки, а парни меняют девушек как носки.

Психологические баталии

2009-11-24T20:04:30Z

Сегодня довелось получить совершенно необыкновенный и незабываемый опыт. Все началось с того, что Леша объявил о намечающейся викторине, посвященной А.Н.Леонтьеву, а потом Соня подошла и предложила поучаствовать. Ну что же, я согласился. Действительно, почему бы и нет...

Следующие две недели я пребывал в полном неведении относительно предстоящего мероприятия, только изредка открывал хрестоматию по общей психологии, да лекции Леонтьева. Естественно, я представлял, что викторина будет включать мега-сложные методологические вопросы, требующие исчерпывающего знания теории деятельности. Но правда открылась неожиданно и в последний момент.

Собственно, сегодня утром наша команда начала мало-помалу собираться у факультета. С нами был Николай, который выступал в качестве ветерана, поучаствовавшего уже в трех таких викторинах, консультанта и "тренера". Естественно, нам пришлось ждать еще почти час официальных лиц, так что мы отправились только в 13.00 вместо запланированных 12.30. Погрузившись в неправильный леворульный автобус (ведь у него двери выходили на проезжую часть!), мы отправились в путь.

В автобусе Коля вкратце описал, что нам предстоит. Перед нами стояла задача придумать сценку-приветствие и вопрос на засыпку для других команд. Для увеличения эффективности нашей деятельности мы разделились, я присоединился к компании, готовившей вопрос. Естественно, нам хотелось придумать такой вопрос, чтобы у наших противников сразу отвалились челюсти, а мозги бы сразу свернулись. Мне кажется, нам удалось придумать такой вопрос, причем попутно мы переосмыслили для себя основные положения теории деятельности. Приведу этот вопрос для тех, кому интересно: "Какое фундаментальное положение деятельностного подхода был призван доказать эксперимент Леонтьева по выработке кожной светочувствительности?" Наш вариант ответа здесь не привожу, естественно :) Забегая вперед, скажу, что своей цели мы в значительной степени добились: уже саму формулировку вопроса пришлось повторить три раза (хотя и моя отвратная дикция сыграла здесь свою роль...)

Быстро ли, долго ли, подскакивая на ухабах московских и подмосковных дорог, мы добрались до Голицына. Собственно, местом назначения нашего маленького путешествия был Голицынский пограничный институт ФСБ России. Как положено во всех военных организациях, у нас попросили документы, провели досмотр вещей и настоятельно попросили фотоаппараты оставить в автобусе. И проводили внутрь. Викторина проводилась в культурно-досуговом центре института, так что там был и гардероб, и большой концертный зал, и небольшой музей пограничный войск. Поскольку до начала мероприятий оставалось некоторое время, нас проводили в музей. Досадно, что мы успели посмотреть только один зал, однако и он был наполнен "под завязку", было на что посмотреть. Это и большой стенд с оружием, и стенды с фотографиями героев-пограничников, и коллекция боевых орденов (включая высшие награды советского периода). Меня больше всего привлекла древняя печатная машинка "Ундервуд". Всегда, когда встречаешь такие вещи, хочется пощелкать клавишами и сделать характерное "дзынь" кареткой.

Но должно было начаться основное мероприятие, и нас проводили в концертный зал. Меня он сразу несколько ошеломил своими размерами. Если оценивать по количеству мест, то он находится где-то между большим и малым залом консерватории (ближе ко второму). В наличии просторная сцена с традиционными роялем и занавесами. Ну и военная атрибутика прилагалась. Еще более поражало то, что зал был битком набит людьми в форме, т.е. военными. Пусть читатель не подумает, что я имею что-то против военных, просто еще никогда и нигде я не видел такое количество людей в самых разных мундирах (если не считать военные парады). Как выяснилось, из четырех участвующих команд только мы представляли "штатский" университет, остальные представляли военные институты.

Опишу вкратце мероприятие, в котором мы участвовали. Оно было названо психологической баталией и проводится уже четвертый год подряд. Баталия представляет собой викторину ("честную и бескомпромиссную борьбу"), в которой участвуют четыре команды. В начале производится жеребьевка, представляющая собой конкурс капитанов. В данном случае, нашему капитану Илье пришлось стрелять по мишени из пистолета (конечно, механизм был электронный, а на монитор автоматически выводилось положение прицела и точка попадания). Надо сказать, Илья не сплоховал и в "бескомпромиссной перестрелке" заработал для нашей команды синий цвет и вторую стартовую позицию. Следом за жеребьевкой шло "информационно-психологическое воздействие", или по-нашему приветствие. Как и предсказывал бывалый Коля, две команды наиболее ответственно подошли к делу и представили видеоролики (которые, надо сказать, были сделаны качественно и с юмором), а мы показали свою небольшую сценку, подготовленную в автобусе. В ней был метафорично представлено развитие представлений о предмете психологии, а кульминацией стало появление самого Леонтьева, который (согласно нашей версии) благополучно разрешил эту проблему. Эта небольшая постановка была исполнена в минималистическом стиле, в качестве декораций использовалось несколько стульев. Для меня было неожиданно, что мне предложили роль (как бы пафосно это ни звучало) самого Леонтьва. Что же, надеюсь, я смотрелся не очень неуклюже и глупо... Но судя по оценкам жюри, "информационно-психологическое воздействие" нам удалось. Однако наиболее значительным "психологическим воздействием" оказалась поддержка зала, сравнимая по уровню громкости со взлетающим реактивным самолетом и футбольным стадионом во время матча :)

Далее начались уже более психологически содержательные конкурсы. "Бой поединщиков" представлял собой что-то вроде конкурса капитанов, в котором представители от каждой команды должны были на скорость отвечать на вопросы. В целом, все прошло динамично и довольно успешно, но позор всем капитанам, которые в инфузории туфельке узнали почему-то эвглену зеленую! ;) Далее последовала "психологическая подготовка к баталии", где уже команды отвечали на вопросы предложенные членами жюри. Вот где почувствовалась военная специфика: кто бы знал, что Леонтьев мало того что участвовал в разработке медикаментов, способствующих адаптации зрения летчиков к темноте, но и придумал средство передачи сообщений на военном фронте! Как-то так. По сумме баллов наша команда заняла 2е место (с учетом дополнительной дуэли с командой, с которой мы набрали поровну очков). Выиграли таким образом для факультета энциклопедию психологических понятий и цифровую фотокамеру, а для себя - медали с цифрой "2".

В целом по форме психологическая баталия напомнила мне матбои. Мне даже кажется, что матбои тоже были придуманы военными, но только на несколько десятилетий раньше, поэтому у математиков процедура гораздо более разработана :) Также играет значительную роль фактор самого материала соревнования. Все-таки математика с однозначностью ее ответов и конкретностью решений сильно отличается от плюралистичной и часто размытой психологией. Конечно, формы обсуждения для психологии подходят куда больше. Однако психологическая викторина в данной форме мне кажется довольно удачным решением. Жаль, что другие "штатские" психологические ВУЗы отказываются участвовать, поскольку разнообразие команд ведет к разнообразию вопросов и более интересной игре в целом.

Непривычным и нехарактерным, с моей точки зрения, для такого рода мероприятий были частые музыкальные паузы. Выступали военные-артисты, пели неплохо, однако наблюдать нам пришлось из-за кулис. Что же, зато теперь я знаю, что закулисное пространство вовсе не бесконечное, а напротив, очень даже компактное :) Очень жаль, что из-за кулис не было видно, как курсанты танцевали лезгинку. Судя по теням, танец был очень зажигательным.

Потом команды переместились в холл второго этажа, где могли пообщаться и подкрепиться (о да, команда МГУ пришла первой! =D) Было очень приятно пообщаться с представителями военной психологии, послушать про то, чем они занимаются, как устроен их быт. Вполне естественно, что он очень сильно отличается от нашего. Совершенно понятно, что военным может быть только выносливый в моральном и физическом плане человек.

Все хорошее когда-нибудь заканчивается и сменяется нехорошим. Нас проводили к выходу с территории института и мы уселись в автобус. Но выяснилось, что необходимо подождать наших руководителей. Эти руководители заставили нас ждать не меньше часа, что, по-моему, свинство с их стороны. Но уж когда мы отправились, удалось добраться до Москвы без приключений.

Хочу сказать большое спасибо нашим военным коллегам за теплый прием и хорошо проведенное время! Надеюсь, еще свидимся и спишемся :)

Водителям и пешеходам

2009-11-16T07:51:50Z

Бытовая петербуржская психология

2009-10-26T18:56:58Z

Совершенно справедливо было замечено, что в своем "отчете" о поездке на психологическую школу и конференцию я довольно значительную часть нашей жизни упомянул лишь вскользь. А именно, речь идет о нашем повседневном быте. И в самом деле, есть что вспомнить!

Все началось с того момента, когда мы с Филей приехали к месту нашего жительства для заселения. Это быо уже под вечер, после открытия школы и первых лекций. Руководствуясь данными инструкциями, мы без особого труда нашли нужную арку, благо ориентиров было предостаточно: и "Макдональдс", и торговый центр "Пик". И вообще это все находилось в двух шагах от метро. Вход в подъезд (хотя в данном случае правильнее - парадный) находился в небольшом внутреннем дворике. Сам дворик был примечателен по своему содержанию: кроме 2-3х парадных нам находились входы в многочисленные магазинчики и другие коммерческие заведения. Так, там соседствовали аптека, солярий, магазин спортивного питания, свадебный салон и... секс-шоп.

Сама квартира оказалась довольно интересной по своему устройству. Она принадлежала к сети мини-отелей "Евро-Хостел" и представляла собой что-то вроде большой коммунальной квартиры. Там был просторный холл с диванами и столом, кухня со всеми прилагающимися бытовыми приборами и общий сан.узел. В гостиную выходили 4 или 5 комнат-номеров разного размера и вместимости. Таким образом, хозяйство мы вели сами, а иногда приходила хозяйка и наводила порядок. Соседство у нас было очень примечательное. Помимо 6ти девушек-психологов, также приехавших на школу и конференцию, в квартире жили 6 парней-спортсменов разного возраста. Они представляли школу восточных единоборств айкидо.

Поначалу я не очень активно коммуницировал со своими соседями (кроме Фили, поскольку мы жили в одной комнате). Айкидошники то скрывались в своей комнате, как будто их и нет, то шумно развивали активную деятельность в гостинной. На выходных они должны были уезжать, так что в субботу девушки (Лира и Роксана), наиболее активно взаимодействовавшие со спортсменами, устроили им праздничный ужин. Было довольно любопытно слушать, как один из них рассказывал о своем опыте посещения сеанса Кашпировского. Звучало очень поучительно... Спортсмены маленько выпили (а может быть и далеко не маленько), а в это время Филя решил познакомить наиболее молодых представителей восточного единоборства со сказкой Хейвуда Брауна "Пятьдесят первый дракон". Философское содержание этой сказки было как нельзя кстати. Парнишка, исполнявший почетную обязанность чтеца, сбивчиво, но прочитал сказку, а потом буквально мертвой хваткой вцепился в арфу Фили. Было совершенно очевидно, что алкоголь несколько подавил механизмы самоконтроля...

Про арфу подробнее. Поскольку на этот раз Филя приехал в Петербург не только для участия в конференции и психологической школе, но и для того, чтобы выступить с небольшим концертом (в Храме божественной энергии, ага), то он взял с собой целый арсенал музыкальных инструментов: арфу, две миди-клавиатуры, ноутбук с программой-синтезатором и пачкой дисков с сэмплами. По вечерам он и себе в удовольствие, и на радость девушкам и мне играл на арфе. Что-то есть очаровывающее в этой старинной музыке... А тогда, когда он не играл, он подключал колонки (которые он тоже взял с собой!) и ставил какую-нибудь музыку. Надо сказать, что выбор был достаточно обширный (не могу сказать, что лично меня это удивило), начиная с той же самой старинной арфовой музыки и до произведений минималистов. Но все это разнообразие создавало умиротворяющую атмосферу.

Другой вечерний ритуал заключался в ежевечерней (или почти ежевечерней) заварке зеленого чая. Я никогда не предполагал, что с этим может быть связано так много нюансов. В частности, Филя наотрез отказался заваривать чай из кипяченой водопроводной воды. Отчасти его можно понять: чайник работал плохо и автоматически выключался через раз. Поэтому перекипяченая вода отдавала жженой пластмассой. Так что Филя купил специальную "квази-родниковую" воду и грел его в ковшике. Чай он заваривал в крошечном чайничке. В традициях чайной церемонии, порции чая были очень маленькие, но этого было как раз достаточно для того, чтобы оценить вкус. Удивительным образом он менялся после каждой новой заварки.

Надо сказать, что некоторых (Лена, привет!) он хорошо "вставлял", резко повышая уровень бодрствования, что заставляло их пугать всех бабайками. Другое интересное занятие было найдено довольно неожиданно. Чем может развлечь себя психолог? Конечно наблюдением за людьми! А окна кухни, выходящие во внутренний дворик, как раз смотрели непосредственно в окна дома напротив. Саша обнаружила, что за обитателями этого дома можно отлично наблюдать. С тех пор каждый из нас время от времени подходил к окну и проверял, как поживает наш "объект". Объект был из тех, кто обычно не задергивает шторы и все вечернее время проводит у компьютера. Саша говорила, что он часто разговаривает по скайпу (хотя мое зрение не позволило мне разглядеть такие детали).

Я уже писал выше, что хозяйство мы вели сами, а под хозяйством я имею ввиду прежде всего приготовление еды и мытье посуды. Обрадовавшись возможности самим готовить себе еду (а следовательно и экономить на питании), мы отправились в ближайший супермаркет. Он находился в упомянутом выше торговом центре "Пик". О нем расскажу подробнее.

Центр "Пик" располагается непосредственно на Сенной площади и представляет собой странного вида сооружение из стекла и металла. Снаружи оно выглядит очень массивным и совершенно не вписывается в панораму Петербурга. Для Москвы (к сожалению) такое явление нормально, сейчас уже такие торговые центры встречаются довольно часто. В Петербурге же соседство такого торгового центра и домов с фасадами в советском стиле выглядит просто нелепо. Гораздо уместнее на этом месте смотрелся бы, например, театр. Изнутри "Пик" выглядел еще более странно. Естественно, он был наполнен различными магазинами, магазинчиками, кафешками и прочей фигней. Все это было расположено так, что посетитель вынужден был блуждать по коридорам до тех пор, пока не пройдет их все и (по закону Мёрфи) не найдет нужное место. Сообщение между этажами было представлено лифтами и эскалаторами. Первые ходили, но не на все этажи, а вторые располагались так, что без труда поднявшись, было необходимо основательно поплутать по этажу и только после этого найти эскалатор вниз. Филя предположил, что это такой маркетинговый ход, стимулирующий посетителей осмотреть как можно больше магазинов. Я склонен с ним согласиться с той только поправкой, что это может быть как результат человеческого ума, так и человеческой глупости.

Продолжая тему магазинов, расскажу еще в двух словах магазин со смешным названием "Диета". Название звучит смешно, поскольку прилавки этого магазина ломились от еды, которую никак нельзя назвать диетической. Там было примерно 5 отделов, каждый из которых имел свой вход с улицы. Особенно меня привлек отдел выпечки (всегда был неравнодушен...) В одном из отделов можно было наблюдать старую систему оплаты продуктов в специальной кассе по чеку, выданному продавцом. В Москве я уже давно не встречал подобной системы. А в отделе сыров Филя нашел достаточно редкий норвежский козий сыр и купил без особых раздумий. Этот сыр имеет коричневый цвет и специфический вкус. Мне кажется, каждый, кто попробовал бы его, не пожалел. И уж точно, каждый, кто уже попробовал его, не пожалел.

Надо сказать, что питались мы без каких-то особых излишеств, но иногда удавалось разнообразить рацион. Лира и Роксана варили макароны с тушенкой, я пек блинчики, а Катя испекла свои фирменные рулеты из лаваша. За такими ужинами, но большей частью за чаем мы говорили обо всем: о психологии, о положении дел в отдельно взятых точках земного шара, о жизни и еще много о чем. Бессмысленно пересказывать. В какой-то момент Ане раздобыть маленькие свечки, которые для дополнительного эффекта были отправлены в плавание в тарелку с водой. Эффект и действительно получился необычный. А потом вместе со свечками Аня отправила в плаванье и розовые лепестки. В ответ на такую обстановку завязалась дискуссия о пошлости роз и свечей. Мне кажется, это даже заставило воздух разогреться...

Из событий, относящихся к культурной программе (коих было достаточно мало за неимением времени) необходимо упомянуть арфовый концерт. Не знаю через кого, но Катя узнала о том, что в один из вечеров состоится концерт арфы, причем неподалеку от факультета. Мы с Филей (мне кажется, Филя больше горел желанием) также решили пойти на этот концерт. Оказалось, что концерт проходит в небольшом поэтическом клубе. Описание этого помещения мне представляется невозможным из-за обилия деталей. Сразу бросаются в глаза многочисленные полки с книгами. В соседнем зале, устроенном более по-концертному, мы увидели рояль и стенды с различными сборниками стихов. Но концерт проходил в другом зале, более уютном, представляющим собой скорее всего кафе. Народу пришло неожиданно много, небольшое помещение было забито людьми. Оказалось, что арфистка играет на кельтской арфе и в программу входят как "классические" композиции и песни для кельтской арфы, так и сочинения исполнительницы. Девушка была профессиональной арфисткой, поэтому ни поврежденная немного арфа, ни отказавший тюнер для настройки не помешали ей успешно выступить. Может быть даже более интересными были ее небольшие рассказы-вставки, как она играла на улице для прохожих. Было совершенно ясно, что этот опыт имеет для нее экзистенциальное значение.

Лично для меня вся эта поездка стала экзистенциальным опытом по многим причинам, которые я хочу опустить. Хочу поблагодарить случай за то, что нам с ребятами удалось так хорошо сойтись. До скорой встречи! ;)

Петербуржская психология

2009-10-23T07:06:00Z

Пока еще свежи воспоминания, перенесу их сюда...

Все началось в четверг 15го, когда мы с Филей должны были отправиться на психологическую школу и конференцию в Санкт-Петербург. Отправление поезда назначено на 1.05, я собрался заранее, а папа согласился довести меня до вокзала. Мы приехали сильно заранее (никогда бы не подумал, что автомобильное движение в центре может быть таким свободным!) Распечатав билеты, заказанные Филей заранее, мы с папой отправились на перрон. Поезд уже стоял. Пришлось довольно долго шагать по платформе, поскольку билеты указывали на 2й вагон, в самом начале состава. Но мы пришли, ждем Филю. 12.45 - Фили нет. 12.50 - Фили нет. 12.56 - СМС от Фили о том, что он вышел из метро. 1.00 - СМС от Фили: "Иди мне навстречу". 1.02 - СМС от Фили: "Беги!". Мы с папой побежали вдоль поезда Филе навстречу. Пробежав с чемоданом 4-5 вагонов, мы встретили Филю и вбежали в поезд. Через минуту он отправился.

Филя нагрузился по полной программе: при нем был здоровенный рюкзак и арфа в руках. Поскольку мы вошли не в наш вагон, нужно было пройти через 4 вагона. Примерно 20 минут мы протискивались в узкие проходы и двери, прежде чем добрались до своего вагона. Больше в эту ночь приключений не было.

Утром 9.46 мы прибыли на Московский вокзал. Встретившись с другим товарищем, Лешей, мы стали добираться до факультета психологии СПбГУ. Психологический факультет располагается на Васильевском острове, там же, где и основная часть Университета. Здание факультета имеет три этажа и является очень длинным. С одной стороны оно переходит в факультет физиологии (потом мне рассказали, что на половине физиологов психологи занимают также подвалы), а с другой - в Военную академию тыла и снабжения.

Психологический факультет СПбГУ сразу захватывает своей специфической атмосферой. Вроде вокруг коллеги-психологи, а пообщаешься - оказывается, антиподы. Терминологический язык оказывается совершенно другим. Сами помещения факультета не похожи на наши, все как-то более душевно. В холле второго этажа висят портреты, стоят стенды, посвященные наиболее почитаемым питерским психологам: Ананьеву и Ломову. Организаторы - молодые девушки-аспирантки, так что прием нам был оказан очень теплый.

Само содержание школы и конференции оставило неоднозначное впечатление. Участники школы были разделены на три группы по направлениям "Экспериментальная психология", "Ситуационный подход" и "Качественные исследования". Меня определили на первое направление и я, потирая руки, пошел на первое занятие. Но был неприятно удивлен. Содержание занятий напомнило наше ОПП (которым я к этому времени был более чем сыт). Я ожидал чего-то более теоретического, методологического, общего. Работа часто проходила в микрогруппах, но содержание было так просто, что обсуждать было не интересно. Собственно, и обсуждения не получалось. Не будучи удовлетворенным своим направлением, я решил сходить и на другие занятия. Лекция по антропологическому анализу контекста была интересной, но человек, знакомый с культурно-историческим подходом ничего нового не узнал бы. А вот заключительное занятие по качественным методам окончательно убедило меня, что я все время прозанимался фигней! Мне удалось попасть на окончание мастер-класса Сидоренко, посвященное тренингу. Меня (и, думаю, всех) поразила способность этой женщины вести себя совершенно естественно, организуя деятельность участников как будто походя. Завершилось мероприятие обобщающей работой в группах, в которой я с удовольствием поучаствовал. Вот уж где была настоящая работа, а не пустословие.

Последний день школы был днем контраста. Все началось очень бодро: Е.Е.Соколова прочитала трехчасовую лекцию про культурно-деятельностный подход и имела большой успех. Она рассказывала очень живо и даже артистично. Хотя лекция была хороша, ничего нового я не услышал. Далее З.А.Зорина, также представительница МГУ, прочитала лекции по зоопсихологии. Скажу только, что она рассказывала про эксперименты с научением животных искусственным языкам. Эти исследования показали, что высшие приматы обладают значительным набором способностей, позволяющих хоть и на примитивном уровне, но овладевать речью. Наученные шимпанзе, помимо прочего, могли даже шутить и ругаться. Также был описан эксперимент с попугаем, наученным воспринимать и производить человеческую речь. Поворачивает мозг, не правда ли?
Но такой замечательный день был окончательно и бесповоротно испорчен круглым столом по когнитивной науке. Мне (как и многим другим) не удалось понять смысл происходящего. Все сводилось к тому, что отдельные участники, бывалые психологи, произносили речь минут на 15-20 о том, как они "в 70е излечивали фантомные боли при помощи стирания личности". Театр абсурда.

Но сама конференция прошла достаточно успешно. Нам с Филей не дали отдельного доклада, но это сыграло только на руку. Нам отвели 10 минут на круглом столе. До 4х ночи мы писали текст доклада (вернее, писал Филя, а я его иногда поправлял), а на следующий день, как и планировалось, Филя прочитал доклад на круглом столе. Надо сказать, что он произвел, как говорится, эффект разорвавшейся бомбы. Многие заинтересовались темой, пошла оживленная и, что более важно, осмысленная дискуссия. Были и другие интересные мероприятия, такие как постановка "Моцарта и Сальери" в исполнении Братуся и Фили, а также лекция по нарративу. Все-таки в отношении этой темы у меня остается еще много вопросов...

Но я не закончил делиться впечатлениями о самом факультете. К первому дню конференции оформилось ощущение застывшего времени. Как будто советские 70е не ушли с факультета психологии СПбГУ. Это подтверждает и очень странный по форме круглый стол по когнитивной науке, и открытие конференции. Открытие состоялось в актовом зале главного здания СПбГУ и было очень торжественным и официальным. Закончилось открытие демонстрацией документального фильма 20тилетней давности о Б.Ф.Ломове.

Главное здание СПбГУ заслуживает отдельного упоминания. Оно представляет собой что-то вроде антипода главного здания МГУ. Если второе стремится ввысь всеми своими тремя десятками этажей, то первое простирается на много десятков метров в длину. Исторически первоначально главное здание СПбГУ задумывалось Петром I как здание 12ти коллегий. Оно должно было состоять из 12ти независимых корпусов, примыкающих друг к другу. Такое устройство здания символизировало независимость 12ти министерств, существовавших в то время, друг от друга. Сейчас это здание принадлежит СПбГУ и славится, помимо прочего, самым длинным коридором в Петербурге. Действительно, если стоять в середине этого коридора, то его концов почти не видно. Вдоль одной из стен расположены книжные полки (хотя мне показалось, что книги там скорее для украшения), а вдоль другой стены расположены портреты и бюсты выпускников СПбГУ, известных по всему миру за их вклад в науку. К каждому портрету или бюсту прилагается краткая биографическая справка. Будь у меня возможность, я бы проводил часы, читая биографии этих выдающихся людей...
Коридор обнаружил еще одно интересное свойство: его акустика была такова, что что стены и потолок резонировали на один определенный тон. Жаль, что Филе не удалось вернуться туда с арфой...

Вообще, те места, где располагается СПбГУ, очень живописны. При виде этих учебных корпусов возникают мысли об императорских дворцах. А разноцветные осенние листья только добавляют этим местам очарования.
Факультет психологии имеет свой небольшой внутренний дворик. Из окон, выходящих с лестничного пролета, он выглядит совершенно необычно: возникает ощущение, будто это пространство отделено от всего внешнего мира. Кусочек земли, выход с факультета, а вокруг - пустота. Если бы я умел писать картины, то я бы написал этот внутренний дворик как воплощение пустоты, одиночества и грусти. Совсем по-другому этот внутренний двор выглядит снизу, если заходить в него снаружи, а не с факультета. Когда мы с Филей вошли в ворота я даже сразу не понял, что это тот самый дворик. Будучи пристыкованным ко всему остальному пространству, он стал совершенно обычным и потерял свое очарование.
Вид, открывающийся из окон наших основных аудиторий также заслуживает упоминания. Эти окна выходят на набережную Макарова. Оттуда видны Биржевой мост и шпиль Петропавловского собора. Не найду слов, чтобы описать эту величественную, плоть от плоти петербуржскую картину. Хотелось писать пейзаж, описать свое ощущение музыкой... Жаль, что не было возможности сделать это немедленно.

Но вернусь к бытовым вещам. Нас поселили в "Евро-Хостел" на Сенной площади. От факультета это недалеко, каждый день мы ходили пешком, созерцая Адмиралтейство, Эрмитаж и Ростральные колонны. Само наше место жительство располагалось рядом с довольно шумной площадью, в центре которой высилось совершенно не подходящее для Петербурга, несуразное здание торгового центра ("Пик"). Квартира оказалась чем-то вроде коммуналки: просторный холл, переходящий в гостиную и кухню, общий сан.узел, а также несколько комнат, закрывающихся отдельными ключами. Кроме нас с Филей там жили 7 девушек-психологов, также приехавших на конференцию, а также 6 спортсменов-айкидошников. Первые и вторые с удовольствием друг с другом взаимодействовали, а когда айкидошники уехали, кое-кто даже заскучал.
Примерно на 3м-4м дне нашего пребывания в Петербурге, я начал более свободно общаться со своими соседями и понял, какие они хорошие люди. Было жалко уезжать, хотелось бы побольше времени провести в такой хорошей компании. Хорошо, что мы снова встретимся на конференции в ИПРАНе, совсем скоро.

Вот такие получились "каникулы" посреди очередного учебного семестра. Думаю, они придадут мне сил для реализации всего, что я задумал.

P.S. (Добавление): Мне нужно было сразу это сделать... Хочу поблагодарить всех-всех своих петербуржских коллег за оказанный прием! Очень надеюсь и в следующем году приехать на вашу конференцию с докладом.

Мой инструмент!

2009-09-12T19:56:05Z

Лось на рыбалке

2009-09-03T16:34:12Z

Арсений сидел на берегу озера с удочкой. Он старался не дышать, поскольку его сопение обычно распугивало рыбу. Ветер тихонько шевелил его шерсть. Заходящее солнце окрашивало летний лес в багряные цвета.

Арсений не ел рыбу, но любил рыбалку. Она помогала ему восстановить душевное равновесие в тех случаях, когда обстоятельства выбивали его из колеи. Он сидел на берегу озера и неотрывно смотрел на поплавок, мерно покачивающийся на воде. Со стороны леса донесся шум отодвигаемых веток и тяжелые шаги. К берегу вышел Иван и грузно опустился рядом с Арсением.

- Как ты меня нашел? - раздраженно спросил Арсений. - Меня не должно было быть видно со стороны тропы.

- Я увидел твои рога, - усмехнулся Иван. - Что, друг, опять проблемы?

- Женское сердце не поймешь... - со вздохом ответил Арсений и начал собирать рыболовные снасти. - Пойдем, ты все равно распугал всю рыбу.

Арсений вытащил из воды поплавок и крючок с нетронутой наживкой, взял пустое ведро, и вместе с Иваном они скрылись в лесной чаще, оставив заходящее солнце наедине с водной гладью озера.

*прототипом одного из персонажей является реально существующий лось...

Наше время

2009-09-01T19:29:41Z

Очень просто получить подтверждение того, что мы живем в век производства и потребления (если верить Мартынову). Достаточно посетить произвольный гипермаркет, один из тех, что строят по всей Москве и заМКАДью. Например, сегодня я был в "Ашане". Я не хочу даже думать о том, какую площадь он занимает, сколько наименований товаров содержит, сколько людей в день пропускает. Но я заметил, что любая из полок, на которых громоздится товар, выдерживает вес не меньше 20 тонн и поднимается в высоту на 5-6 "этажей". А количество касс в таком магазине примерно равно сотне. Они растягиваются на такое расстояние, что персоналу приходится перемещаться между ними на роликовых коньках.

Как-то раз пришло в голову, что если бы какой-нибудь человек взобрался на одну из вышеупомянутых полок и перекинул мостки к другим подобным полкам, то он мог бы безбедно существовать в этом магазине, время от времени спускаясь к нижним прилавкам. Тут тебе и одежда, свежая еда, электроника, канцтовары, бытовая техника. Вот только относительно санитарных удобств уверенности нет...

Когда приезжаешь в магазин, подобный "Ашану", сразу накупаешь какую-то гору продуктов. Вроде все нужное, но можно и обойтись... Удивительно, но прежде человек обходился без такого количества и разнообразия продуктов. А если посмотреть еще раньше, то и соль была редкостью...

Я это к тому, что среда, обстоятельства нашей жизни пускают в нас свои корни. Человек, живущий в деревне и не знающий о существовании 100 сортов колбасы, вполне может без них обходиться.

Дополнения (2.09.09):

1) Великолепная иллюстрация того, что я написал выше! Эпизод из фильма Гофри Реджио "Koyaanisquatsi".

2) Очень кстати сегодня состоялась первая лекция по экономике у нашего курса. "Труд делает из обезьяны человека." - пафосно повторял лектор вслед за Марксом и Энгельсом. Может быть широкое понимание этого высказывания допускает его истинность. Может быть труд действительно сделал в филогенезе из обезьяны человека. Однако человека только труд не делает человечным.

Мне кажется, что экономисты, вынужденные погружаться в подобный материал с головой, должны иметь различные специфические "занятия по человечности", чтобы не смотреть на человека как на обезьяну, которая трудится. Это мое личное мнение, основанное в значительной степени на впечатлении от лектора. Хочется верить, что я ошибаюсь...

Песня о блохе - Евгений Нестеренко

2009-08-23T14:45:53Z

Музыка

2009-08-20T13:54:16Z

Как много открытий может давать человеку музыка! Существуют авторы, известные (широкой публике) в связи с отдельными произведениями. Так, Бетховен ассоциируется с "Лунной сонатой" (С# minor, op.27,№2), Мендельсон - со знаменитым "Свадебным маршем", Григ - сюитами "Пер Гюнт" (№1 op.46 и №2 op.55). Хотя некоторые из перечисленных произведений действительно входят в золотой фонд европейской музыки, они не отражают в полной мере стили перечисленных выше композиторов.

Начну с самого тяжелого, на мой взгляд, случая. Уверен, что если произвольного человека на улице спросить, с чем для него связано имя Феликса Мендельсона, то с вероятностью 99.9% тот назовет "Свадебный марш". Однако этот марш ни в малейшей степени не отражает композиторскую манеру Мендельсона. Человек, котрый пошел дальше "Свадебного марша" назовет "Песни без слов", концерт для скрипки (E minor, op.64), а я бы назвал 1й концерт для фортепьяно (G minor, op.25). Эти произведения являются воплощением плавного, певучего и романтического стиля Мендельсона. Но никак не мерный и тяжеловесный марш.

Григ известен прежде всего благодаря сюитам "Пер Гюнт", написанным к одноименной драме Ибсена. В частности, широко известны "В пещере Горного короля", "Утро", "Песня Сольвейг". Однако я хочу рассказать о другом, не менее выдающемся произведении: о фортепьянном концерте (A minor, op.16). Не знаю почему, но он мне очень близок. В чем-то он похож на концерты Рахманинова и Чайковского: "густые" аккордовые обороты, ясный сюжет, фрагменты народных мелодий (только не русских, как у Рахманинова и Чайковского, а норвежских, соответственно). Очень трогает, особенно в исполнении Leif Ove Andsens и Bergen Philarmonic orchestra под управлением Дмитрия Китаенко.

Мое знакомство с творчеством Бетховена началось удивительным образом не с "Лунной сонаты", а с "Аппассионаты". "Лунную сонату" я не любил, даже первую часть не дослушивал до конца, она казалась мне длинной и скучной. С "Аппассионатой" я был знаком заочно после прочтения повести Куприна "Гранатовый браслет". Хотя сейчас я посмотрел, проверил и увидел, что имелась ввиду вовсе не эта соната, а другая: op.2, №2 Largo Appassionato. Однако тогда я думал об "Аппассионате", но найти и прослушать не смог. Некоторое время спустя я раздобыл сборник сонат Бетховена в исполнении Глена Гульда, послушал "Аппассинату" полностью, и она увлекла меня. С тех пор Бетховен является одним из моих любимых авторов, я продолжаю снова и снова открывать его для себя. Следующим открытием были сонаты для скрипки и ф-но (в особенности "Весна" и "Крейцерова"), квартеты. Потом - тройной концерт, концерты для ф-но. И только одно общее слово для всех этих произведений я мог бы подобрать: "Бетховен". В третьей части 1го концерта для ф-но (C major, op.15, Rondo. Allegro Scherzando) игривость и шутливость льется через край. Ничего подобного не найдешь в первой части "Лунной сонаты". Мой восторг в отношении творчества Бетховена случайно выплеснулся... Но я продолжаю открывать этого автора для себя.

Чтобы обобщить сказанное, упомяну тот факт, что перечисленные выше авторы принадлежат к эпохе opus-музыки (см.работы В.И.Мартынова). Для нее характерено то, что смысловым ядром произведения становится переживание, которое автор стремится передать своей аудитории. Великие композиторы всю гамму переживаний выражали в музыке. Именно здесь, как мне кажется, кроется источник бесконечного разнообразия классической музыки.

Дары волхвов

2009-07-08T18:35:10Z

Один доллар восемьдесят семь центов. Это было все. Из них шестьдесят центов монетками по одному центу. За каждую из этих монеток пришлось торговаться с бакалейщиком, зеленщиком, мясником так, что даже уши горели от безмолвного неодобрения, которое вызывала подобная бережливость. Делла пересчитала три раза. Один доллар восемьдесят семь центов. А завтра Рождество.

Единственное, что тут можно было сделать, это хлопнуться на старенькую кушетку и зареветь. Именно так Делла и поступила. Откуда напрашивается философский вывод, что жизнь состоит из слез, вздохов и улыбок, причем вздохи преобладают.

Пока хозяйка дома проходит все эти стадии, оглядим самый дом. Меблированная квартирка за восемь долларов в неделю. В обстановке не то чтобы вопиющая нищета, но скорее красноречиво молчащая бедность. Внизу, на парадной двери, ящик для писем, в щель которого не протиснулось бы ни одно письмо, и кнопка электрического звонка, из которой ни одному смертному не удалось бы выдавить ни звука. К сему присовокуплялась карточка с надписью: "М-р Джеймс Диллингем Юнг". "Диллингем" развернулось во всю длину в недавний период благосостояния, когда обладатель указанного имени получал тридцать долларов в неделю. Теперь, после того, как этот доход понизился до двадцати долларов, буквы в слове "Диллингем" потускнели, словно не на шутку задумавшись: а не сократиться ли им в скромное и непритязательное "Д"? Но когда мистер Джеймс Диллингем Юнг приходил домой и поднимался к себе на верхний этаж, его неизменно встречал возглас: "Джим!" -- и нежные объятия миссис Джеймс Диллингем Юнг, уже представленной вам под именем Деллы. А это, право же, очень мило.

Делла кончила плакать и прошлась пуховкой по щекам. Она теперь стояла у окна и уныло глядела на серую кошку, прогуливавшуюся по серому забору вдоль серого двора. Завтра Рождество, а у нее только один доллар восемьдесят семь центов на подарок Джиму! Долгие месяцы она выгадывала буквально каждый цент, и вот все, чего она достигла. На двадцать долларов в неделю далеко не уедешь. Расходы оказались больше, чем она рассчитывала. С расходами всегда так бывает. Только доллар восемьдесят семь центов на подарок Джиму! Ее Джиму! Сколько радостных часов она провела, придумывая, что бы такое ему подарить к Рождеству. Что-нибудь совсем особенное, редкостное, драгоценное, что-нибудь, хоть чуть-чуть достойное высокой чести принадлежать Джиму.

В простенке между окнами стояло трюмо. Вам никогда не приходилось смотреться в трюмо восьмидолларовой меблированной квартиры? Очень худой и очень подвижной человек может, наблюдая последовательную смену отражений в его узких створках, составить себе довольно точное представление о собственной внешности. Делле, которая была хрупкого сложения, удалось овладеть этим искусством.

Она вдруг отскочила от окна и бросилась к зеркалу. Глаза ее сверкали, но с лица за двадцать секунд сбежали краски. Быстрым движением она вытащила шпильки и распустила волосы.

Надо вам сказать, что у четы Джеймс Диллингем Юнг было два сокровища, составлявших предмет их гордости. Одно - золотые часы Джима, принадлежавшие его отцу и деду, другое - волосы Деллы. Если бы царица Савская проживала в доме напротив, Делла, помыв голову, непременно просушивала бы у окна распущенные волосы - специально для того, чтобы заставить померкнуть все наряди и украшения ее величества. Если бы царь Соломон служил в том же доме швейцаром и хранил в подвале все свои богатства, Джим, проходя мимо, всякий раз доставал бы часы из кармана - специально для того, чтобы увидеть, как он рвет на себе бороду от зависти.

И вот прекрасные волосы Деллы рассыпались, блестя и переливаясь, точно струи каштанового водопада. Они спускались ниже колен и плащом окутывали почти всю ее фигуру. Но она тотчас же, нервничая и торопясь, принялась снова подбирать их. Потом, словно заколебавшись, с минуту стояла неподвижно, и две или три слезинки упали на ветхий красный ковер.

Старенький коричневый жакет на плечи, старенькую коричневую шляпку на голову - и, взметнув юбками, сверкнув невысохшими блестками в глазах, она уже мчалась вниз, на улицу.

Вывеска, у которой она остановилась, гласила: "M-me Sophronie. Всевозможные изделия из волос". Делла взбежала на второй этаж и остановилась, с трудом переводя дух.

- Не купите ли вы мои волосы? - спросила она у мадам.

- Я покупаю волосы, - ответила мадам. - Снимите шляпку, надо посмотреть товар.

Снова заструился каштановый водопад.

- Двадцать долларов, - сказала мадам, привычно взвешивая на руке густую массу.

- Давайте скорее, - сказала Делла.

Следующие два часа пролетели на розовых крыльях - прошу прощенья за избитую метафору. Делла рыскала по магазинам в поисках подарка для Джима.

Наконец она нашла. Без сомнения, это было создано для Джима, и только для него. Ничего подобного не нашлось в других магазинах, а уж она все в них перевернула вверх дном. Это была платиновая цепочка для карманных часов, простого и строгого рисунка, пленявшая истинными своими качествами, а не показным блеском, - такими и должны быть все хорошие вещи. Ее, пожалуй, даже можно было признать достойной часов. Как только Делла увидела ее, она поняла, что цепочка должна принадлежать Джиму. Она была такая же, как сам Джим. Скромность и достоинство - эти качества отличали обоих. Двадцать один доллар пришлось уплатить в кассу, и Делла поспешила домой с восемьюдесятью семью центами в кармане. При такой цепочке Джиму в любом обществе не зазорно будет поинтересоваться, который час. Как ни великолепны были его часы, а смотрел он на них часто украдкой, потому что они висели на дрянном кожаном ремешке.

Дома оживление Деллы поулеглось и уступило место предусмотрительности и расчету. Она достала щипцы для завивки, зажгла газ и принялась исправлять разрушения, причиненные великодушием в сочетании с любовью. А это всегда тягчайший труд, друзья мои, исполинский труд.

Не прошло и сорока минут, как ее голова покрылась крутыми мелкими локончиками, которые сделали ее удивительно похожей на мальчишку, удравшего с уроков. Она посмотрела на себя в зеркало долгим, внимательным и критическим взглядом.

"Ну, - сказала она себе, - если Джим не убьет меня сразу, как только взглянет, он решит, что я похожа на хористку с Кони-Айленда. Но что же мне было делать, ах, что же мне было делать, раз у меня был только доллар и восемьдесят семь центов!"

В семь часов кофе был сварен, и раскаленная сковорода стояла на газовой плите, дожидаясь бараньих котлеток.

Джим никогда не запаздывал. Делла зажала платиновую цепочку в руке и уселась на краешек стола поближе к входной двери. Вскоре она услышала его шаги внизу на лестнице и на мгновение побледнела. У нее была привычка обращаться к богу с коротенькими молитвами по поводу всяких житейских мелочей, и она торопливо зашептала:

- Господи, сделай так, чтобы я ему не разонравилась!

Дверь отворилась, Джим вошел и закрыл ее за собой. У него было худое, озабоченное лицо. Нелегкое дело в двадцать два года быть обремененным семьей! Ему уже давно нужно было новое пальто, и руки мерзли без перчаток.

Джим неподвижно замер у дверей, точно сеттер, учуявший перепела. Его глаза остановились на Делле с выражением, которого она не могла понять, и ей стало страшно. Это не был ни гнев, ни удивление, ни упрек, ни ужас - ни одного из тех чувств, которых можно было бы ожидать. Он просто смотрел на нее, не отрывая взгляда, и лицо его не меняло своего странного выражения.

Делла соскочила со стола и бросилась к нему.

- Джим, милый, - закричала она, - не смотри на меня так! Я остригла волосы и продала их, потому что я не пережила бы, если б мне нечего было подарить тебе к Рождеству. Они опять отрастут. Ты ведь не сердишься, правда? Я не могла иначе. У меня очень быстро растут волосы. Ну, поздравь меня с Рождеством, Джим, и давай радоваться празднику. Если б ты знал, какой я тебе подарок приготовила, какой замечательный, чудесный подарок!

- Ты остригла волосы? - спросил Джим с напряжением, как будто, несмотря на усиленную работу мозга, он все еще не мог осознать этот факт.

- Да, остригла и продала, - сказала Делла. - Но ведь ты меня все равно будешь любить? Я ведь все та же, хоть и с короткими волосами.

Джим недоуменно оглядел комнату.

- Так, значит, твоих кос уже нет? - спросил он с бессмысленной настойчивостью.

- Не ищи, ты их не найдешь, - сказала Делла. - Я же тебе говорю: я их продала - остригла и продала. Сегодня сочельник, Джим. Будь со мной поласковее, потому что я это сделала для тебя. Может быть, волосы на моей голове и можно пересчитать, - продолжала она, и ее нежный голос вдруг зазвучал серьезно, - но никто, никто не мог бы измерить мою любовь к тебе! Жарить котлеты, Джим?

И Джим вышел из оцепенения. Он заключил свою Деллу в объятия. Будем скромны и на несколько секунд займемся рассмотрением какого-нибудь постороннего предмета. Что больше - восемь долларов в неделю или миллион в год? Математик или мудрец дадут вам неправильный ответ. Волхвы принесли драгоценные дары, но среди них не было одного. Впрочем, эти туманные намеки будут разъяснены далее.

Джим достал из кармана пальто сверток и бросил его на стол.

- Не пойми меня ложно, Делл, - сказал он. - Никакая прическа и стрижка не могут заставить меня разлюбить мою девочку. Но разверни этот сверток, и тогда ты поймешь, почему я в первую минуту немножко оторопел.

Белые проворные пальчики рванули бечевку и бумагу. Последовал крик восторга, тотчас же - увы! - чисто по женски сменившийся потоком слез и стонов, так что потребовалось немедленно применить все успокоительные средства, имевшиеся в распоряжении хозяина дома.

Ибо на столе лежали гребни, тот самый набор гребней - один задний и два боковых, - которым Делла давно уже благоговейно любовалась в одной витрине Бродвея. Чудесные гребни, настоящие черепаховые, с вделанными в края блестящими камешками, и как раз под цвет ее каштановых волос. Они стоили дорого -- Делла знала это, - и сердце ее долго изнывало и томилось от несбыточного желания обладать ими. И вот теперь они принадлежали ей, но нет уже прекрасных кос, которые украсил бы их вожделенный блеск.

Все же она прижала гребни к груди и, когда, наконец, нашла в себе силы поднять голову и улыбнуться сквозь слезы, сказала:

- У меня очень быстро растут волосы, Джим!

Тут она вдруг подскочила, как ошпаренный котенок, и воскликнула:

- Ах, боже мой!

Ведь Джим еще не видел ее замечательного подарка. Она поспешно протянула ему цепочку на раскрытой ладони. Матовый драгоценный металл, казалось, заиграл в лучах ее бурной и искренней радости.

- Разве не прелесть, Джим? Я весь город обегала, покуда нашла это. Теперь можешь хоть сто раз в день смотреть, который час. Дай-ка мне часы. Я хочу посмотреть, как это будет выглядеть все вместе.

Но Джим, вместо того чтобы послушаться, лег на кушетку, подложил обе руки под голову и улыбнулся.

- Делл, - сказал он, - придется нам пока спрятать наши подарки, пусть полежат немножко. Они для нас сейчас слишком хороши. Часы я продал, чтобы купить тебе гребни. А теперь, пожалуй, самое время жарить котлеты.

Волхвы, те, что принесли дары младенцу в яслях, были, как известно, мудрые, удивительно мудрые люди. Они-то и завели моду делать рождественские подарки. И так как они были мудры, то и дары их были мудры, может быть, даже с оговоренным правом обмена в случае непригодности. А я тут рассказал вам ничем не примечательную историю про двух глупых детей из восьмидолларовой квартирки, которые самым немудрым образом пожертвовали друг для друга своими величайшими сокровищами. Но да будет сказано в назидание мудрецам наших дней, что из всех дарителей эти двое были мудрейшими. Из всех, кто подносит и принимает дары, истинно мудры лишь подобные им. Везде и всюду. Они и есть волхвы.

«Дары волхвов»
О.Генри

P.S.: Этот рассказ бабушка читала нам с братом на ночь.

Запоздалое

2009-06-18T17:33:34Z

Удивительно, как сквозь грязнющее окно на кухне мне удалось увидеть эту красоту... Хотя и сквозь фотографию ее не увидеть.
Я сразу взял фотоаппарат и побежал на балкон. Воздух весь наполнен мельчайшими каплями: что-то среднее между туманом и дождем. Удивительная свежесть! Вернулся в комнату - будто с прогулки по лесу.

* Эта запись должна была появиться 15 мая, поэтому и запоздалая.

Невероятные истории

2009-06-09T15:49:37Z

Выяснение личности

Чего прикажете сегодня? – говорит он, потирая руки. – Полфунта ветчины? Рыбки копченой?

Он явно принимает меня за покупателя; подходя к телефону в госпитале, он часто отвечает: «Алло, бакалея Томпсона».

– Мистер Томпсон! – восклицаю я. – Вы что, не узнали меня?

– Боже, тут так темно – ну я и подумал, что покупатель. А это ты, дружище Питкинс, собственной персоной! Мы с Томом, – шепчет он уже медсестре, – всегда ходим вместе на скачки.

– Нет, мистер Томпсон, вы опять обознались.

– Само собой, – отвечает он, не смутившись ни на секунду. – Стал бы Том разгуливать в белом халате! Ты Хайми, кошерный мясник из соседней лавки. Странно, на халате ни пятнышка. Что, не идут нынче дела? Ну ничего, к концу недели будешь как с бойни.

Чувствуя, что у меня самого начинает кружиться голова в этом водовороте личностей, я указываю на свой стетоскоп.

– А, стетоскоп! – кричит он в ответ. – Да какой же ты Хайми! Вот ведь вы, механики, чудной народ. Корчите из себя докторов – белые халаты, стетоскопы: слушаем, мол, машины, как людей! Мэннерс, старина, как дела на бензоколонке? Заходи заходи, сейчас будет тебе все как обычно, с черным хлебом и колбаской…

Характерным жестом бакалейщика Вильям Томпсон снова потирает руки и озирается в поисках прилавка. Не обнаружив его, он со странным выражением смотрит на меня.

– Где я? – спрашивает он испуганно. – Мне казалось, я у себя в лавке, доктор. Опять замечтался… Вы, наверно, как всегда хотите меня послушать. Рубашку снимать?

– Совсем не как всегда. Я не ваш доктор.

– Хм, и вправду. Сразу заметно. Мой то доктор вечно выстукивает да выслушивает. Боже милостивый, ну у вас и бородищаВы на Фрейда похожи – я что, совсем того? Чокнулся?

– Нет, мистер Томпсон, не чокнулись. Но у вас проблемы с памятью, вы с трудом узнаете людей.

– Да, память шалит, – легко соглашается он, – я, бывает, путаюсь, принимаю одного за другого… Так чего прикажете – копченой рыбы, ветчины?

И так каждый раз, с вариациями, с мгновенными ответами, часто смешными и блестящими, но в конечном счете трагическими. В течение пяти минут мистер Томпсон принимает меня за дюжину разных людей. Догадки сменяются гипотезами, гипотезы – уверенностью, и все это молниеносно, без единой заминки, без малейшего колебания. Он не имеет никакого представления о том, кто я, не знает даже, кто он сам и где находится. Тот факт, что он бывший бакалейщик с тяжелым синдромом Корсакова и содержится в неврологическом учреждении, ему недоступен.

В его памяти ничто не удерживается дольше нескольких секунд, и в результате он постоянно дезориентирован. Пропасти амнезии разверзаются перед ним каждое мгновение, но он ловко перекидывает через них головокружительные мосты конфабуляций и всевозможных вымыслов. Для него самого, заметим, это отнюдь не вымыслы, а внезапные догадки и интерпретации реальности. Их бесконечную переменчивость и противоречия мистер Томпсон ни на миг не признает. Как из пулемета строча неиссякаемыми выдумками, он изобретает все новые и новые маловразумительные истории, беспрестанно сочиняя вокруг себя мир – вселенную «Тысячи и одной ночи», сон, фантасмагорию людей и образов, калейдоскоп непрерывных метаморфоз и трансформаций. Причем для него это не череда мимолетных фантазий и иллюзий, а нормальный, стабильный, реальный мир. С его точки зрения, все в порядке.

Как то раз он решил проветриться, отрекомендовался в приемной «преподобным Вильямом Томпсоном», вызвал такси – и был таков. Таксист нам потом рассказывал, что никогда не встречал более занятного пассажира: тот всю дорогу развлекал его бесконечными, полными небывалых приключений историями.

– Такое ощущение, – удивлялся водитель, – что он везде был, все испытал, всех знал. Трудно поверить, что можно столько успеть за одну жизнь.

– Не то чтобы за одну, – объяснили мы ему. – Тут речь идет о многих жизнях, о выяснении личности .

Джимми Г., еще один пациент с синдромом Корсакова, о котором я подробно рассказал во второй главе этой книги, довольно быстро «остыл», вышел из острой стадии болезни и необратимо впал в состояние потерянности, отрезанности от мира (он существовал как бы во сне, принимая за реальность полностью овладевшие им воспоминания). Но с мистером Томпсоном все было по другому. Его только что выписали из госпиталя, куда за три недели до этого забросила его внезапная вспышка корсаковского синдрома. Тогда, в момент кризиса, он впал в горячку и перестал узнавать родных, однако и сейчас еще в нем бурлил неудержимый конфабуляторный бред – он весь кипел в беспрестанных попытках воссоздать ускользающий из памяти, расползающийся мир и собственное «Я».

Подобное неистовство может пробудить в человеке блестящую изобретательность и могучее воображение – истинный гений вымысла, поскольку пациент в буквальном смысле должен придумывать себя и весь остальной мир каждую минуту. Любой из нас имеет свою историю, свое внутреннее повествование, непрерывность и смысл которого составляют основу нашей жизни. Можно утверждать, что мы постоянно выстраиваем и проживаем такой «нарратив», что личность есть не что иное как внутреннее повествование.

Желая узнать человека, мы интересуемся его жизнью вплоть до мельчайших подробностей, ибо любой индивидуум представляет собой биографию, своеобразный рассказ. Каждый из нас совпадает с единственным в своем роде сюжетом, непрерывно разворачивающимся в нас и посредством нас. Он состоит из наших впечатлений, чувств, мыслей, действий и (далеко не в последнюю очередь) наших собственных слов и рассказов. С точки зрения биологии и физиологии мы не так уж сильно отличаемся друг от друга, но во времени – в непрерывном времени судьбы – каждый из нас уникален.

Чтобы оставаться собой, мы должны собой обладать: владеть историей своей жизни, помнить свою внутреннюю драму, свое повествование. Для сохранения личности человеку необходима непрерывность внутренней жизни.

Идея повествования, мне кажется, дает ключ к болтовне мистера Томпсона, к его отчаянному многословию. Лишенный непрерывности личной истории и стабильных воспоминаний, он доведен до повествовательного неистовства, и отсюда все его бесконечные выдумки и словоизвержения, все его мифотворчество. Он не в состоянии поддерживать реальность и связность внутренней истории, и потому плодит псевдоистории – населенные псевдолюдьми псевдонепрерывные миры призраки.

Как он сам реагирует на свое состояние? Внешне мистер Томпсон похож на блестящего комика; окружающие говорят, что с ним не соскучишься. Его таланты могли бы послужить основой настоящего комического романа . Но кроме комедии здесь есть и трагедия, ибо перед нами человек в состоянии безысходности и безумия. Мир постоянно ускользает от него, теряет фундамент, улетучивается, и он должен находить смысл, создавать смысл, все придумывая заново, непрерывно наводя мосты над зияющим хаосом бессмысленности.

Знает ли об этом сам мистер Томпсон, чувствует ли, что произошло? Вдоволь насмеявшись при знакомстве с ним, люди вскоре настораживаются и даже пугаются. «Он никогда не останавливается, – говорят все, – будто гонится за чем то и не может догнать». Он и вправду не в силах остановиться, поскольку брешь в памяти, в бытии и смысле никогда не закрывается, и он вынужден заделывать ее каждую секунду. Его «мосты» и «заплаты», при всем их блеске и изобретательности, помогают мало – это лишь пустые вымыслы, не способные ни заменить реальность, ни даже приблизиться к ней.

Чувствует ли это мистер Томпсон? Каково его ощущение реальности? Страдает ли он? Подозревает ли, что заблудился в иллюзорном мире и губит себя попытками найти воображаемый выход? Ему явно не по себе; натянутое, неестественное выражение лица выдает постоянное внутреннее напряжение, а временами, хоть и нечасто, – неприкрытое, жалобное смятение. Спасением – и одновременно проклятием мистера Томпсона является абсолютная «мелководность» его жизни, та защитная реакция, в результате которой все его существование сведено к поверхности, пусть сверкающей и переливающейся, но все же поверхности, к мареву иллюзий, к бреду без какой бы то ни было глубины.

И вместе с тем у него нет ощущения утраты, исчезновения этой неизмеримой, многомерной, таинственной глубины, определяющей личность и реальность. Каждого, кто хоть ненадолго оказывается с ним рядом, поражает, что за его легкостью, за его лихорадочной беглостью совершенно отсутствует чувство и суждение, способность отличать действительное от иллюзорного, истинное от неистинного (в его случае бессмысленно говорить о намеренной лжи), важное от тривиального и ничтожного. Все, что изливается в непрерывном потоке, в потопе его конфабуляций, проникнуто каким то особым безразличием, словно не существенно ни что говорит он сам, ни что говорят и делают окружающие, словно вообще ничто больше не имеет значения.

Один пример хорошо иллюстрирует его состояние. Как то днем, посреди нескончаемой болтовни о только что выдуманных людях, мистер Томпсон, не меняя своего возбужденного, но ровного и безразличного тона, заметил:

– Вон там, за окном, идет мой младший брат Боб.

И как же я был ошеломлен, когда минутой позже в дверь заглянул человек и представился:

– Я Боб, его младший брат; кажется, он увидел меня через окно.

Ничто в тоне или манере Вильяма, в его привычно бурном монологе не намекало на возможность… реальности. Он говорил о своем настоящем брате в точности тем же тоном, каким описывал вымышленных людей, – и тут вдруг из сонма фантазий выступила реальная фигура! Но даже это ни к чему не привело: мистер Томпсон не проявил никаких чувств и трещал не переставая. Он не увидел в брате реального человека и продолжал относиться к нему как к плоду воображения, постоянно теряя его из виду в водовороте бреда . Такое обращение крайне угнетало бедного Боба.

– Я Боб, а не Роб и не Доб, – безуспешно настаивал он. Некоторое время спустя в разгаре бессмысленной болтовни Вильям внезапно вспомнил о своем старшем брате, Джордже, и заговорил о нем, как всегда употребляя настоящее время.

– Но ведь он умер девятнадцать лет назад! – в ужасе воскликнул Боб.

– Да а, Джордж у нас большой шутник! – язвительно заметил Вильям – и продолжал нести вздор о Джордже в своей обычной суетливой и безжизненной манере, равнодушный к правде, к реальности, к приличиям, ко всему на свете – даже к нескрываемому страданию живого брата у себя перед глазами.

Эта сцена больше всего остального убедила меня, что Вильям полностью утратил внутреннее чувство осмысленности и реальности жизни.

Как когда то по поводу Джимми Г., я обратился к нашим сестрам с вопросом: сохранилась ли, по их мнению, у мистера Томпсона душа – или же болезнь опустошила его, вылущила, превратила в бездушную оболочку? На этот раз, однако, их реакция была иной. Сестры забеспокоились, словно подозревали что то в таком роде. Если в прошлый раз они посоветовали мне, прежде чем делать выводы, понаблюдать за Джимми в церкви, то в случае с Вильямом это было бесполезно, поскольку даже в храме его бредовые импровизации не прекращались.

Джимми Г. вызывает глубокое сострадание, печальное ощущение потери – рядом с искрометным мистером Томпсоном подобного не чувствуешь. У Джимми сменяются настроения, он погружается в себя, он тоскует – в нем есть грусть и душевная глубина… У мистера Томпсона все по другому. В теологическом смысле, сказали сестры, он, без сомнения, наделен бессмертной душой, Всевышний видит и любит его, однако в обычном, человеческом смысле что то страшное произошло с его личностью и характером.

Именно из за того, что Джимми потерян, он может хоть на время обрести себя, найти убежище в искренней эмоциональной привязанности. Пользуясь словами Кьеркегора, можно сказать, что Джимми пребывает в «тихом отчаянии», и поэтому у него есть шанс спастись, вернуться в мир реальности и смысла – пусть утраченный, но не забытый и желанный. Блестящий же и поверхностный Вильям подменяет мир бесконечной шуткой, и даже если он в отчаянии, то сам этого отчаяния не осознает. Уносимый словесным потоком, он безразличен к связности и истине, и для него нет и не может быть спасения – его выдумки, его призраки, его неистовый поиск себя ставят непреодолимую преграду на пути к какой бы то ни было осмысленности.

Как парадоксально, что волшебный дар мистера Томпсона – способность непрерывно фантазировать, заполняя вымыслами пропасти амнезии, – одновременно его несчастье. О, если бы, пусть на миг, он смог уняться, прекратить нескончаемую болтовню, отказаться от пустых, обманчивых иллюзий – возможно, реальность сумела бы тогда просочиться внутрь, и нечто подлинное и глубокое ожило бы в его душе!

Память мистера Томпсона полностью разрушена, но истинная сущность постигшей его катастрофы в другом. Вместе с памятью оказалась утрачена основополагающая способность к переживанию, и именно в этом смысле он лишился души.

Лурия называет такое отмирание чувств «эмоциональным уплощением» и в некоторых случаях считает это необратимой патологией, главной причиной крушения личности и внутреннего мира человека. Мне кажется, подобное состояние внушало ему ужас и одновременно бросало вызов как врачу. Он возвращался к нему снова и снова, иногда в связи с синдромом Корсакова и памятью, как в «Нейрофизиологии памяти», но чаще в контексте синдрома лобной доли, особенно в книге «Мозг человека и психические процессы». Описанные там истории болезни сравнимы по своему эмоциональному воздействию с «Историей одного ранения». В некотором смысле они даже страшнее. Несмотря на то, что пациенты Лурии не осознают случившегося и не тоскуют об утраченной реальности, они все равно воспринимаются как безнадежно оставленные, забытые Богом.

Засецкий из «Потерянного и возвращенного мира» представлен как боец, понимающий свое состояние и с упорством обреченного сражающийся за возвращение утраченных способностей. Положение мистера Томпсона гораздо хуже. Подобно пациентам Лурии с поражением лобных долей , он обречен настолько, что даже не знает об этом: болезнь агрессор захватила не отдельные органы или способности, а «главную ставку», индивидуальность, душу. В этом смысле мистер Томпсон, при всей его живости, «погиб» в гораздо большей степени, чем Джимми: в первом сквозь кипение и блеск никогда не проглядывает личность, тогда как во втором отчетливо угадывается реальный человек, действующий субъект, пусть и лишенный прямой связи с реальностью.

Для Джимми восстановление этой связи, по крайней мере, возможно, и лечебную задачу в его случае можно подытожить императивом «установить человеческий контакт». Все же попытки вступить в настоящее общение с мистером Томпсоном тщетны – они только усиливают его конфабуляции. Правда, если предоставить его самому себе, он уходит иногда в тихий садик рядом с нашим Приютом и там, в молчании, ненадолго обретает покой. Присутствие других людей тревожит и возбуждает его, вовлекая в бесконечную светскую болтовню; призрак человеческой близости снова и снова погружает его в состояние лихорадочного поиска и воссоздания себя. Растения же, тихий сад, ничего не требуя и ни на что не претендуя, позволяют ему расслабиться и приостановить бред. Всеобъемлющая цельность и самодостаточность природы выводит его за рамки человеческих порядков, и только так, в глубоком и безмолвном причащении к естеству, может он как то успокоиться и восстановить ощущение собственной реальности и бытия в мире.

«Человек, который принял жену за шляпу»
О.Сакс

Нежность...

2009-06-05T21:10:37Z

Невероятные истории

2009-05-11T20:21:00Z

Заблудившийся мореход

Нужно начать терять память, пусть частично и постепенно, чтобы осознать, что из нее состоит наше бытие. Жизнь вне памяти – вообще не жизнь. <…> Память – это осмысленность, разум, чувство, даже действие. Без нее мы ничто… (Мне остается лишь ждать приближения окончательной амнезии, которая сотрет всю мою жизнь – так же, как стерла она когда то жизнь моей матери).

Луис Бунюэль

Этот волнующий и страшный отрывок из недавно переведенных воспоминаний Бунюэля ставит фундаментальные вопросы – клинического, практического и философского характера. Какого рода жизнь (если это вообще можно назвать жизнью), какого рода мир, какого рода «Я» сохраняются у человека, потерявшего большую часть памяти и вместе с ней – большую часть прошлого и способности ориентироваться во времени?

Вопросы эти тут же напоминают мне об одном пациенте, в котором они находят живое воплощение. Обаятельный, умный и напрочь лишенный памяти Джимми Г. поступил в наш Приют под Нью Йорком в начале 1975 года; в сопроводительных бумагах мы обнаружили загадочную запись: «Беспомощность, слабоумие, спутанность сознания и дезориентация».

Сам Джимми оказался приятным на вид человеком с копной вьющихся седых волос – это был здоровый, красивый мужчина сорока девяти лет, веселый, дружелюбный и сердечный.

– Привет, док! – сказал он, входя в кабинет. – Отличное утро! Куда садиться?

Добрая душа, он готов был отвечать на любые вопросы. Он сообщил мне свое имя и фамилию, дату рождения и название городка в штате Коннектикут, где появился на свет. В живописных подробностях он описал этот городок и даже нарисовал карту, указав все дома, где жила его семья, и вспомнив номера телефонов. Потом он поведал мне о школьной жизни, о своих тогдашних друзьях и упомянул, что особенно любил математику и другие естественные науки. О своей службе во флоте Джимми рассказывал с настоящим жаром. Когда его, свежеиспеченного выпускника, призвали в 1943 м, ему было семнадцать. Обладая техническим складом ума и склонностью к работе с электроникой, он быстро прошел курсы подготовки в Техасе и оказался помощником радиста на подводной лодке. Он помнил названия всех лодок, на которых служил, их походы, базы, имена других матросов… Он все еще свободно владел азбукой Морзе и мог печатать вслепую.

Это была полная, насыщенная жизнь, запечатлевшаяся в его памяти ярко, во всех деталях, с глубоким и теплым чувством. Однако дальше определенного момента воспоминания Джимми не шли. Он живо помнил военное время и службу, потом конец войны и свои мысли о будущем. Полюбив море, он всерьез подумывал, не остаться ли во флоте. С другой стороны, как раз тогда приняли закон о демобилизованных, и с причитающимися по нему деньгами разумнее, возможно, было идти в колледж. Его старший брат уже учился на бухгалтера и был обручен с «настоящей красоткой» из Орегона.

Вспоминая и заново проживая молодость, Джимми воодушевлялся. Казалось, он говорил не о прошлом, а о настоящем, и меня поразил скачок в глагольных временах, когда от рассказов о школе он перешел к историям о морской службе. С прошедшего времени он перескочил на настоящее – причем, как мне показалось, не на формальное или художественное время воспоминаний, а на реальное настоящее время текущих переживаний.

Внезапно меня охватило невероятное подозрение.

– Какой сейчас год, мистер Г.? – спросил я, скрывая замешательство за небрежным тоном.

– Ясное дело, сорок пятый. А что? – ответил он и продолжил: – Мы победили в войне, Рузвельт умер, Трумэн в президентах. Славные времена на подходе.

– А вам, Джимми, – сколько, стало быть, вам лет? Он поколебался секунду, словно подсчитывая.

– Вроде девятнадцать. В будущем году будет двадцать.

Я поглядел на сидевшего передо мной седого мужчину, и у меня возникло искушение, которого я до сих пор не могу себе простить. Сделанное мной было бы верхом жестокости, будь у Джимми хоть малейший шанс это запомнить.

– Вот, – я протянул ему зеркало. – Взгляните и скажите, что вы видите. Кто на вас оттуда смотрит, девятнадцатилетний юноша?

Он вдруг посерел и изо всех сил вцепился в подлокотники кресла.

– Господи, что происходит? Что со мной? – в панике суетился он. – Это сон, кошмар? Я сошел с ума? Это шутка?

– Джимми, Джимми, успокойтесь, – пытался я поправить дело. – Вышла ошибка. Не волнуйтесь. Идите сюда! – Я подвел его к окну. – Смотрите, какой прекрасный день. Вон ребята играют в бейсбол.

Краска снова заиграла у него на лице, он улыбнулся, и я тихо вышел из комнаты, унося с собой зловещее зеркало.

Пару минут спустя я вернулся. Джимми все еще стоял у окна, с удовольствием разглядывая играющих. Он встретил меня радостной улыбкой.

– Привет, док! – сказал он. – Отличное утро. Хотите поговорить со мной? Куда садиться? – На его открытом, искреннем лице не было и тени узнавания.

– А мы с вами нигде не встречались? – спросил я как бы мимоходом.

– Да вроде нет. Экая бородища! Док, уж вас то я бы не забыл!

– А почему, собственно, вы меня доком называете?

– Так вы же доктор, разве нет?

– Но вы меня никогда раньше не видели – откуда же вы знаете, кто я?

– А вы говорите как доктор. Ну и чувствуется.

– Что ж, угадали. Я доктор. Работаю тут невропатологом.

– Невропатологом? А что, у меня с нервами не в порядке? И вы сказали «тут» – где тут? Что это за место?

– Да я и сам как раз хотел спросить: как вам кажется, где вы?

– Здесь койки, и больные повсюду. С виду больница. Но, черт возьми, что ж я делаю в больнице с этими старикашками? Самочувствие у меня хорошее – здоров как бык. Может, я работаю здесь… Но кем? Не ет, вы головой качаете, по глазам вижу – не то… А если нет, значит, меня сюда положили… Так я пациент? Болен, но об этом не знаю? А, док? С ума сойти! Что то мне не по себе… Может, это все розыгрыш?

– И вы не знаете, в чем дело? Серьезно? Но ведь это же вы рассказали мне о детстве, о том, как росли в Коннектикуте, служили на подлодке радистом? И что ваш брат помолвлен с девушкой из Орегона?

– Все верно. Только ничего я вам не рассказывал, мы в жизни никогда не встречались. Вы, должно быть, все про меня в истории болезни прочли.

– Ладно, – сказал я. – Есть такой анекдот: человек приходит к врачу и жалуется на провалы в памяти. Врач задает ему несколько вопросов, а потом говорит: «Ну а теперь расскажите о провалах». А тот в ответ: «О каких провалах?»

– Вот, значит, где собака зарыта, – засмеялся Джимми. – Я что то такое подозревал. Иногда и в самом деле, случается, забуду – если было недавно. Но все прошлое помню ясно.

– Позвольте, мы вас обследуем, проведем несколько тестов.

– Бога ради, – ответил он добродушно. – Делайте все, что нужно.

Тесты на проверку умственного развития выявили отличные способности. Джимми оказался сообразительным, наблюдательным, логично рассуждающим человеком. Ему не составляло труда решать сложные задачи и головоломки, но только если удавалось справиться быстро. Когда же требовалось более продолжительное время, он забывал, что делает. В крестики нолики и в шашки Джимми играл стремительно и ловко: хитро атакуя, он легко меня обыгрывал. А вот в шахматах он завис – партия разворачивалась слишком медленно.

Занявшись непосредственно его памятью, я обнаружил поразительный и редкий случай систематической утраты воспоминаний о недавних событиях. В течение нескольких секунд он забывал все услышанное и увиденное. Как то раз я положил на стол свои часы, галстук и очки и попросил его запомнить эти предметы. Потом закрыл их и, поболтав с ним около минуты, спросил, что я спрятал. Он ничего не вспомнил – даже моей просьбы. Я повторил тест, на этот раз попросив его записать названия предметов. Джимми опять все забыл, а когда я показал ему листок с записью, с изумлением сказал, что не помнит, чтобы хоть что то записывал. При этом он признал свой почерк и тут же почувствовал слабое эхо того момента, когда делал запись.

Время от времени у него сохранялись смутные воспоминания, неясный отзвук событий, чувство чего то знакомого. Через пять минут после партии в крестики нолики он вспомнил, что какой то доктор играл с ним в эту игру «некоторое время назад», – правда, он не знал, измерялось ли «некоторое время» минутами или месяцами. Мое замечание, что этот доктор был я, его позабавило. Сопровождаемое легким интересом безразличие было для него вообще весьма характерно, но не менее характерны были и глубокие раздумья, вызванные дезориентацией и отсутствием привязки ко времени. Когда, спрятав календарь, я спрашивал Джимми, какое сейчас время года, он принимался искать вокруг какую нибудь подсказку и в конце концов определял на глаз, посмотрев в окно.

Не то чтобы его память вообще отказывалась регистрировать события, – просто появлявшиеся там следы воспоминания были крайне неустойчивы и обычно стирались в ближайшую минуту, особенно если что то другое привлекало его внимание. При этом все его умственные способности и восприятие сохранялись и по силе намного превосходили память.

Познания Джимми в научных областях соответствовали уровню смышленого выпускника школы со склонностью к математике и естественным наукам. Он прекрасно справлялся с арифметическими и алгебраическими вычислениями, но только если их можно было проделать мгновенно. Расчеты же, требовавшие нескольких шагов и более длительного времени, приводили к тому, что он забывал, на какой стадии находится, – а потом и саму задачу. Он знал химические элементы и их сравнительные характеристики. По моей просьбе он даже воспроизвел периодическую таблицу, но не включил туда трансурановые элементы.

– Это полная таблица? – спросил я, когда он закончил.

– Так точно. Вроде самый последний вариант.

– А после урана никаких элементов больше не знаете?

– Шутник вы, док! Элементов всего девяносто два, и уран последний.

Я полистал лежавший на столе журнал «National Geographic».

– Перечислите ка мне планеты, – попросил я, – и расскажите о них.

Он без запинки выдал мне все планеты – их названия, историю открытия, расстояние от Солнца, расчетную массу, характерные особенности, тяготение.

– А это что такое? – спросил я, показывая ему фотографию из журнала.

– Это Луна, – ответил он.

– Нет, это не Луна, – сказал я. – Это фотография Земли, сделанная с Луны.

– Док, опять шутите! Для этого там должен быть кто то с камерой.

– Само собой.

– Черт, да как же это возможно!

Если только передо мной сидел не гениальный актер, не жулик, изображавший отсутствующие чувства, то все это неопровержимо доказывало, что он существовал в прошлом. Его слова, его эмоции, его невинные восторги и мучительные попытки справиться с увиденным – все это были реакции способного молодого человека сороковых годов, лицом к лицу столкнувшегося с будущим, которое для него еще не настало и было почти невообразимо. «Более, чем что либо другое, – записывал я, – это убеждает, что где то году в 1945 м у него действительно произошел обрыв… Все показанное и рассказанное привело его в точно такое же замешательство, какое почувствовал бы любой нормальный юноша в эпоху до запуска первых спутников».

Я нашел в журнале еще одну фотографию и показал ему.

– Авианосец, – тут же определил он. – Новейшей конструкции. В жизни таких не видал.

– А как называется? – спросил я.

Он бросил взгляд на фотографию и озадаченно воскликнул:

– «Нимиц»!

– Что то не так?

– Черта лысого! – заявил он горячо. – Я все их названия знаю, и никакого «Нимица» нет. Есть, конечно, адмирал Нимиц, но я не слышал, чтобы его именем называли авианосец.

И он в сердцах отбросил журнал.

Видно было, что Джимми начинал уставать. Под давлением противоречий и странностей, под гнетом тех пугающих и неотвратимых выводов, которые из них вытекали, он раздражался и нервничал. Недавно я уже ненароком подтолкнул его к панике и теперь чувствовал, что беседу пора заканчивать. Мы снова подошли к окну, еще раз взглянули на залитую солнцем бейсбольную площадку, и, пока он смотрел вниз, лицо его незаметно расслабилось. Он забыл и «Нимиц», и фотографию с Луны, и все остальные ужасные подробности; игра за окном полностью поглотила его внимание. Вскоре из столовой ниже этажом начал подниматься аппетитный запах, – он облизнулся, воскликнул «Обед!» и с улыбкой вышел из комнаты.

Джимми вышел, а я остался – волнение душило меня. Я думал о его жизни, блуждающей, затерянной, растворяющейся во времени. Какая печальная, абсурдная и загадочная судьба!

«Этот человек, – говорится в моих записях, – заключен внутри единственного момента бытия; со всех сторон его окружает, как ров, некая лакуна забвения… Он являет собой существо без прошлого (и без будущего), увязшее в бесконечно изменчивом, бессмысленном моменте». И дальше, более прозаически: «Остальная часть неврологического обследования без отклонений. Впечатление: скорее всего синдром Корсакова, результат патологии мамиллярных тел, вызванной хроническим употреблением алкоголя». Мои записи о Джимми представляют собой странную смесь тщательно организованных наблюдений с невольными размышлениями о том, что же произошло с этим несчастным – кто он, что он и где, и можно ли в его случае вообще говорить о жизни, учитывая столь полную потерю памяти и чувства связности бытия.

И тогда, и позже, отвлекаясь от научных вопросов и методов, я думал о «погибшей душе» и о том, как создать для Джимми хоть какую то связь с реальностью, хоть какую то основу, – ведь я столкнулся с человеком, изъятым из настоящего и укорененным только в далеком прошлом. Требовалось установить с ним контакт – но как мог он вступить в контакт с чем бы то ни было, и как могли мы ему в этом помочь? Что есть жизнь без связующих звеньев? «Берусь утверждать, – пишет философ Юм, – что [мы] есть не что иное, как связка или пучок различных восприятий, следующих друг за другом с непостижимой быстротой и находящихся в постоянном течении, в постоянном движении». Джимми был в буквальном смысле сведен к такому бытию, и я невольно думал о том, что почувствовал бы Юм, узнав в нем живое воплощение своей философской химеры, трагическое вырождение личности в поток элементарных, разрозненных впечатлений.

<...>

К резкому обрыву памяти Джимми в 1945 году – к отчетливому пункту, к точной дате – я поначалу отнесся с сомнением, даже с подозрением. Такая четкая временная граница подразумевала скрытый символический смысл. В одной из более поздних заметок я писал:

Налицо обширный пробел. Мы не знаем ни того, что произошло тогда, ни того, что случилось после… Нужно заполнить эти пропущенные годы – узнать у брата, во флоте, в госпиталях… Не исключено, что во время войны он перенес обширную травму, глубокую черепно мозговую или эмоциональную травму в ходе боевых действий, что по сей день влияет на все с ним происходящее… Возможно, война оказалась пиком его жизни, временем, когда он в последний раз был по настоящему жив. Не является ли все его существование с тех пор одним бесконечным закатом?

Мы провели разнообразные обследования (энцефалограммы, разные виды сканирования), но не обнаружили никаких следов обширных повреждений мозга (атрофию микроскопических мамиллярных тел выявить при таком обследовании невозможно). С флота пришло сообщение о том, что Джимми служил до 1965 года и в течение всего этого времени оставался полностью пригодным.

Затем мы обнаружили краткий и безнадежный отчет из госпиталя Белвью, датированный 1971 годом. Там, среди прочего, отмечались «полная дезориентация… и органический синдром мозга в поздней стадии, вызванный употреблением алкоголя» (в это же время у него развился цирроз печени). Из Белвью Джимми перевели в гнусную дыру в Вилледже , так называемый «дом престарелых», откуда, обовшивевшего и голодного, наш Приют вызволил его в 1975 году.

Нашелся и его брат, тот самый, что учился на бухгалтера и был обручен с девушкой из Орегона. Он давно женился на ней, стал отцом и дедом и уже тридцать лет как занимался бухгалтерией. И вот от этого брата, от которого мы надеялись получить море информации, пришло вежливое, но сухое и скудное письмо. Читая его (главным образом между строк), мы поняли, что с 1943 года братья виделись редко, и пути их разошлись – отчасти из за отдаленности мест жительства и несходства занятий, отчасти из за большой (хотя и не решающей) разницы в характерах. Мы узнали, что Джимми «так и не остепенился», остался «шалопаем» и всегда готов был «заложить за воротник». Служба во флоте, считал брат, давала ему жизненную основу, и проблемы начались сразу после того, как в 1965 году он списался на берег. Сорвавшись с привычного якоря, Джимми перестал работать, «совсем расклеился» и начал пить. В середине и особенно в конце шестидесятых у него уже наблюдалось некоторое ухудшение памяти, сходное по типу с синдромом Корсакова, однако не такое тяжелое, чтобы он не мог «совладать» с ним в обычной своей залихватской манере. Но в 1970 м он по настоящему запил.

Где то под Рождество того же года, сообщал брат, у Джимми вдруг окончательно «съехала крыша», и он впал в горячечно возбужденное и одновременно потерянное состояние. Именно в это время его и забрали в Белвью. Через месяц горячка и смятение прошли, но остались глубокие и странные провалы в памяти – на медицинском жаргоне «дефициты». Примерно в это время брат навестил его (они не виделись двадцать лет) и ужаснулся – Джимми не просто не узнал его, но еще и заявил: «Шутки в сторону. Вы мне по возрасту в отцы годитесь. А брат мой – еще молодой человек, он сейчас на бухгалтера учится».

Все это меня уже совсем озадачило: отчего Джимми не помнил, что происходило с ним позже во флоте? Почему он не мог восстановить и упорядочить свои воспоминания вплоть до 1970 года? К тому моменту я еще не знал, что у таких пациентов возможна ретроградная амнезия (см. постскриптум). «Все сильнее подозреваю, – писал я тогда, – нет ли тут элемента истерической амнезии или фуги – не скрывается ли Джимми таким образом от чего то слишком ужасного и невыносимого для памяти?» В результате я направил его к нашему психиатру и получил от нее полный и подробный отчет. Она провела обследование, включавшее тест с использованием амитала натрия, призванный высвободить все подавленные воспоминания. Кроме того, она попыталась подвергнуть Джимми гипнозу, рассчитывая добраться до глубоких слоев памяти, – такой подход обычно хорошо помогает в случаях истерической амнезии. Но и это не удалось, причем не из за сопротивления гипнозу, а из за глубокой амнезии, в результате которой пациент упускал нить внушения. (М. Гомонофф, работавший в отделении амнезии бостонского госпиталя для ветеранов, рассказал мне, что уже сталкивался с подобными случаями; он считал, что такие реакции решительно отличают корсаковский синдром от случаев истерической амнезии).

«У меня нет ни интуитивного ощущения, ни каких бы то ни было свидетельств, – писала в отчете наш психиатр, – что мы имеем дело с дефицитами истерической или симуляционной природы. У Джимми нет ни средств, ни мотивов притворяться. Нарушения его памяти – органического происхождения; они постоянны и необратимы; неясно только, почему они распространяются так далеко в прошлое». Она считала, что он «не проявляет никакой отчетливой озабоченности или тревоги и не представляет никаких проблем в обращении», и, следовательно, не видела, чем в данном случае могла бы помочь. Она не находила в отношении Джимми ни одной возможной психологической лазейки, ни единого терапевтического рычага.

Убедившись, что мы и в самом деле столкнулись с чистым синдромом Корсакова, не осложненным никакими дополнительными органическими или эмоциональными факторами, я написал Лурии и попросил совета. В ответном письме он рассказал о своей пациентке по фамилии Бел. , у которой болезнь уничтожила память на десять лет назад. Лурия считал, что ретроградная амнезия вполне могла распространяться в прошлое и дальше, на несколько десятилетий, практически на всю жизнь. (Бунюэль пишет об окончательной амнезии, которая может стереть целую жизнь). Однако амнезия Джимми стерла его жизнь лишь до 1945 года, а затем по какой то причине остановилась. Иногда он вспоминал гораздо более поздние события, но в этих случаях воспоминания его были фрагментарны и никак не привязаны ко времени. Увидев однажды в заголовке газетной статьи слово «спутник», он небрежно заметил, что участвовал в работах по сопровождению спутников, когда служил на корабле «Чезапик Бэй». Этот обрывок воспоминаний мог относиться только к началу или к середине шестидесятых. Но в целом обрыв его памяти следовало датировать серединой или концом сороковых. Все позднейшее сохранялось лишь в виде разрозненных фрагментов. Так было тогда, в 1975 м, так все остается и сейчас, девять лет спустя.

Что же можно и нужно было сделать? «В этом случае, – писал мне Лурия, – нельзя дать никаких твердых рекомендаций. Делайте то, что подсказывает Ваша изобретательность и Ваше сердце. Восстановить память Джимми надежды почти нет, но человек состоит не только из памяти. У него есть еще чувства, воля, восприимчивость, мораль – все то, чем нейропсихология не занимается. И именно здесь, вне рамок безличной психологии, можно найти способ достучаться до него и помочь. Обстоятельства Вашей работы особенно способствуют этому. У Вас есть Приют, отдельный маленький мир, не похожий на клиники и другие медицинские учреждения, где приходится работать мне. С точки зрения нейропсихологии сделать почти ничего нельзя, но в области человека и человеческого, возможно, удастся многое».

Лурия упомянул также о пациенте по фамилии Кур., особым образом воспринимавшем свою болезнь. Безнадежность смешивалась у него со странным самообладанием. «На настоящее у меня нет никакой памяти, – говорил он. – Я не знаю, что я только что сделал, откуда я пришел… Прошлое я могу хорошо припоминать, а на настоящее у меня, собственно, нет никакой памяти». Когда его спрашивали, встречался ли он уже с проводившими обследование врачами, он отвечал: «Не могу сказать да или нет, ни утверждать, ни отрицать, что мы с вами виделись». Именно это происходило время от времени с Джимми. По нескольку месяцев проводя в госпиталях и больницах, Кур. обживал их, – точно так же и Джимми после нескольких месяцев в Приюте стал постепенно привыкать: научился находить дорогу, запомнил, где столовая, его собственная комната, лестницы, лифты. Он даже начал смутно узнавать некоторых работников персонала, хотя все время путал их с людьми из прошлого. К примеру, он полюбил одну из сестер и мгновенно узнавал ее голос и звук шагов. При этом он всегда настаивал, что они вместе учились в школе, и его изумляло, когда я говорил ей «сестра».

– Черт возьми, – восклицал он, – чего не бывает! Ни за что бы не подумал, что ты, сестрица, в Бога уверуешь!

Попав в Приют в начале 1975 года, Джимми за девять лет так и не научился никого твердо узнавать. Единственный человек, с которым он действительно накоротке, это его брат, который часто приезжает к нему из Орегона. Встречи их исполнены неподдельного чувства и глубоко всех трогают. Только в эти минуты Джимми по настоящему переживает. Он любит брата и узнает его, но не может понять, отчего тот выглядит таким пожилым. «Надо же, как некоторые быстро стареют», – жалуется он. На самом же деле брат его из тех, кто с годами почти не меняется, и выглядит он гораздо моложе своих лет. Между братьями возникает подлинное общение, и для Джимми это единственная нить, связывающая прошлое с настоящим, – но даже это общение не дает ему ощущения непрерывности времени и вытекающих одно из другого событий. Эти встречи – по крайней мере, для брата и всех окружающих – только подтверждают, что Джимми, словно живое ископаемое, и по сей день существует в прошлом.

С самого начала все мы серьезно надеялись ему помочь. Он был настолько приятен в общении и дружелюбен, так умен и сообразителен, что трудно было поверить, что его уже не вернешь. Выяснилось, однако, что никто из нас никогда раньше не сталкивался со столь сильной амнезией. Мы даже представить себе не могли такой зияющей пропасти – такой глубокой бездны беспамятства, что в нее без следа могут кануть все переживания, все события – целый мир.

Впервые столкнувшись с Джимми, я предложил ему вести дневник, куда он мог бы ежедневно записывать все случившееся, а также свои мысли и воспоминания. Этот проект провалился – сперва оттого, что дневник постоянно терялся, так что в конце концов пришлось его к Джимми привязывать, а затем из за того, что автор дневника, хоть и заносил туда прилежно все, что мог, не узнавал предыдущих записей. Признав свой почерк и стиль, он неизменно поражался, что вообще что то записывал накануне.

Но даже искреннее изумление по большому счету оставляло его равнодушным, ибо мы имели дело с человеком, для которого «накануне» ничего не значило. Записи его были хаотичны и бессвязны и не могли дать ему никакого ощущения времени и непрерывности. Вдобавок они были банальны («яйца на завтрак», «футбол по телевизору») и никогда не обращались к более глубоким вещам.

А имелись ли вообще глубины в беспамятстве этого человека? Сохранились ли в его сознании хоть какие то островки настоящего чувства и мысли – или же оно полностью свелось к юмовской бессмыслице, к простой череде разрозненных впечатлений и событий?

Джимми догадывался и не догадывался о случившейся с ним трагедии, об утрате себя. (Потеряв ногу или глаз, человек знает об этом; потеряв личность, знать об этом невозможно, поскольку некому осознать потерю). Именно поэтому все расспросы на рациональном, сознательном уровне были бесполезны.

В самом начале Джимми выразил изумление, что, чувствуя себя вполне здоровым, находится среди больных. Но помимо ощущения здоровья – что вообще он чувствовал? Это был человек замечательно крепкого сложения; его отличали животная сила и энергия, но вместе с тем странная инертность, пассивность и, как отмечали все, безразличие. Казалось, в нем чего то не хватает, хотя сам он если и осознавал это, то все с тем же странным безразличием. Однажды я задал Джимми вопрос не о прошлом и памяти, а о самом простом и элементарном ощущении:

– Как вы себя чувствуете?

– Как чувствую? – переспросил он, почесав в затылке. – Не то чтобы плохо – но и не так уж хорошо. Кажется, я вообще никак себя не чувствую.

– Тоска? – продолжал я спрашивать.

– Да не особо…

– Веселье, радость?

– Тоже не особо.

Я колебался, опасаясь зайти слишком далеко и наткнуться на скрытое, невыносимое отчаяние.

– Радуетесь не особо, – повторил я нерешительно. – А хоть какие нибудь чувства испытываете?

– Да вроде никаких.

– Но ощущение жизни, по крайней мере, имеется?

– Ощущение жизни? Тоже не очень. Я давно уже не чувствую, что живу.

На его лице отразилось бесконечное уныние и покорность судьбе.

Как то я заметил, что Джимми с удовольствием играет в настольные игры и головоломки. Они удерживали его внимание и, пусть ненадолго, давали ему ощущение соревнования и связи с другими людьми. Он явно нуждался в этом: никогда не жалуясь на одиночество, он выглядел ужасно одиноким, ни разу не посетовав на тоску, казалось, всегда тосковал. Помня об этом, я порекомендовал записать его в наши программы активного отдыха. Результат оказался несколько лучше, чем с дневником. Джимми на какое то время увлекся играми, но скоро остыл: решив все головоломки и не обнаружив достойных соперников для настольных игр, он снова угас. Беспокойство и раздражительность взяли свое, и он опять бесцельно слонялся по коридорам, испытывая теперь еще и чувство унижения: игры и головоломки годились для детей, этими глупыми уловками его не проведешь. Видно было, что ему чрезвычайно хотелось хоть что то делать: он стремился к действию, к бытию, к чувству – и не мог дотянуться. Он нуждался в смысле и цели – в том, что Фрейд называет Трудом и Любовью.

А не поручить ли ему какое нибудь несложное дело? – думали мы. Ведь, по словам брата, Джимми «совсем расклеился», когда в 1965 году перестал работать. У него были два ярко выраженных таланта – он знал азбуку Морзе и мог печатать вслепую. Мы, конечно, могли придумать, зачем нам нужен радист, но гораздо легче было занять Джимми в качестве машинистки. Требовалось только восстановить его навыки, и он мог взяться за дело. Это оказалось нетрудно, и вскоре Джимми уже вовсю стучал на машинке – печатать медленно он вообще не мог.

Наконец то он делал что то реальное, нашел применение своим способностям! И все же он всего лишь бил по клавишам – в этом не было ни характера, ни глубины. Вдобавок он печатал совершенно механически, не понимая содержания и не удерживая мысли; короткие предложения бежали из под его пальцев стремительной бессмысленной чередой.

Самый вид его непроизвольно наводил на мысли о духовной инвалидности, о безвозвратно погибшей душе. Возможно ли, чтобы болезнь полностью «обездушила» человека?

– Как вы считаете, есть у Джимми душа? – спросил я однажды наших сестер монахинь.

Они рассердились на мой вопрос, но поняли, почему я его задаю.

– Понаблюдайте за ним в нашей церкви, – сказали они мне, – и тогда уж судите.

Я последовал их совету, и увиденное глубоко взволновало меня. Я разглядел в Джимми глубину и внимание, к которым до сих пор считал его неспособным. На моих глазах он опустился на колени, принял святые дары, и у меня не возникло ни малейшего сомнения в полноте и подлинности причастия, в совершенном согласии его духа с духом мессы. Он причащался тихо и истово, в благодатном спокойствии и глубокой сосредоточенности, полностью поглощенный и захваченный чувством. В тот момент не было и не могло быть никакого беспамятства, никакого синдрома Корсакова, – Джимми вышел из под власти испорченного физиологического механизма, избавился от бессмысленных сигналов и полустертых следов памяти и всем своим существом отдался действию, в котором чувство и смысл сливались в цельном, органическом и неразрывном единстве.

Я видел, что Джимми нашел себя и установил связь с реальностью в полноте духовного внимания и акта веры. Наши сестры не ошибались – здесь он обретал душу. Прав был и Лурия, чьи слова вспомнились мне в тот момент: «Человек состоит не только из памяти. У него есть чувства, воля, восприимчивость, мораль… И именно здесь <…> можно найти способ достучаться до него и помочь». Память, интеллект и сознание сами по себе не могли восстановить личность Джимми, и дело решали нравственная заинтересованность и действие.

Нужно заметить, что понятие «нравственного» не вполне точно отражает существо дела. Не меньшую роль играли тут эстетическое и драматическое. Наблюдая за Джимми в церкви, я осознал, что существуют особые области, где просыпается человеческая душа и где в благодатном покое она соединяется с миром. Те же глубины внимания и сосредоточенности обнаружил я и позже, наблюдая, как Джимми слушает музыку и воспринимает театр. Он без труда следовал за музыкальной темой или сюжетом простой драмы, и это не так уж удивительно, поскольку каждый художественный момент произведения неразрывно связан по смыслу и структуре со всеми остальными.

Расскажу еще, что Джимми любил садовничать и взял на себя некоторые работы в нашем саду. Сначала он всякий раз приветствовал сад как незнакомца, но потом так привык к нему, что ни разу не заблудился и знал его лучше, чем внутреннее устройство Приюта. Мне кажется, его вел по нашему саду образ давних любимых садов родного Коннектикута.

Безвозвратно потерянный в пространственном – «кстенциональном» – времени, Джимми свободно ориентировался в «интенциональном» времени, о котором писал Бергсон . Неуловимые, ускользающие формальные структуры длительности он гораздо надежнее запоминал и контролировал, когда они воплощались в художественном действии и воле. Расчет, головоломка или настольная игра давали пищу его интеллекту и в этом качестве могли удержать его внимание на короткое время, но, покончив с ними, он опять распадался на части, проваливался в бездну амнезии. В созерцании же природы или произведения искусства, в восприятии музыки, в молитве, в литургии духовные и эмоциональные переживания полностью поглощали его внимание, и это состояние исчезало не сразу, оставляя после себя столь редкие для него умиротворение и задумчивость.

Я знаю Джимми уже девять лет, и с точки зрения нейропсихологии он совершенно не изменился. До сих пор он страдает от тяжелейшего синдрома Корсакова, не может удержать в памяти изолированные эпизоды больше чем на несколько секунд, и жизнь его полностью стерта амнезией вплоть до 1945 года. Но в духовном отношении он порой полностью преображается, и перед нами предстает не раздраженный, нетерпеливый и тоскующий пациент, а воистину человек Кьеркегора, глубоко чувствующий красоту и высшую природу мира и способный воспринимать его эмоционально, эстетически, нравственно и религиозно.

Впервые встретившись с Джимми, я заподозрил, что болезнь свела его к состоянию юмовской пены, бессмысленной зыби на поверхности жизни. Мне казалось, что у него нет шансов превозмочь бессвязность и хаос этой экзистенциальной катастрофы. Эмпирическая наука вообще считает, что такое преодоление невозможно, но эмпиризм совершенно не учитывает наличия души, не видит, из чего и как возникает внутреннее бытие личности. Случай Джимми может преподать нам не только клинический, но и философский урок: вопреки синдрому Корсакова и слабоумию, вопреки любым другим подобным катастрофам, как бы глубок и безнадежен ни был органический ущерб, искусство, причастие, дух могут возродить личность.

«Человек, который принял жену за шляпу»
О.Сакс

Невероятные истории

2009-05-11T12:51:26Z

Бестелесная Кристи

Самые важные стороны вещей скрыты от нас в силу их простоты и обыденности. (Человек часто не замечает чего нибудь только оттого, что оно находится прямо перед ним). Истинные основы познания никогда не бросаются нам в глаза.
Витгенштейн

Высказанные здесь Витгенштейном мысли об эпистемологии применимы и в области физиологии и психологии. Особенно справедливы они в отношении того, что Шеррингтон как то назвал нашим «скрытым шестым чувством», имея в виду тот непрерывный, неосознаваемый поток ощущений от движущихся частей тела (мускулов, сухожилий, суставов), благодаря которому их позиция, тонус и движение контролируются и управляются незаметно для нас, автоматически и бессознательно.

Остальные пять чувств просты и очевидны, но это шестое долгое время оставалось неизвестным. Открывший его в 1890 году Шеррингтон назвал это дополнительное чувство «проприоцепцией» – отчасти чтобы отличить от «экстероцепции» и «интероцепции», отчасти чтобы обозначить его исключительную важность для нашего восприятия самих себя, ибо лишь при помощи проприоцепции мы способны ощущать свое тело как собственное, нам принадлежащее.

Что может быть важнее базового владения и управления собой, своим физическим «Я»? И тем не менее это управление осуществляется настолько привычно и автоматически, что мы никогда о нем не задумываемся.

Джонатан Миллер снял замечательную серию телепрограмм «Тело под вопросом». В этом названии заключена любопытная ирония: обычно мы не вопрошаем своего тела – оно всегда, без вопросов, при нас. Для Витгенштейна такая данность составляет первооснову любого знания и уверенности. Свою последнюю книгу «О достоверности» он начинает такими словами: «Если ты действительно знаешь, что вот это твоя рука, отсюда следует и все остальное». Далее, на той же странице и по тому же поводу, он добавляет: «Спросим, однако, можно ли тут осмысленно усомниться…» И затем, еще несколько фраз спустя, заключает: «Могу ли я сомневаться в этом? Оснований для сомнения нет!»

Книгу Витгенштейна с тем же успехом можно было бы назвать «О сомнении», ибо она посвящена сомнению не меньше, чем уверенности. Витгенштейна особенно интересует проблема (с которой он, скорее всего, столкнулся, работая в военном госпитале): существуют ли такие ситуации и состояния, когда человек может утратить ощущение достоверности тела? Возможны ли случаи, когда тело дает нам основания усомниться в нем, когда его можно полностью лишиться в тотальном сомнении? Призрак этих вопросов неотступно преследует Витгенштейна в его последней книге.

Кристина была крепкой, уверенной в себе женщиной двадцати семи лет, здоровой физически и душевно. Программист по профессии и мать двоих маленьких детей, она работала дома, а в свободное время занималась хоккеем и верховой ездой. Имелись у нее и художественные пристрастия – балет и поэты Озерной школы (подозреваю, что Витгенштейн ее волновал мало). Кристина жила деятельной, насыщенной жизнью и почти никогда не болела, но однажды, после приступа боли в животе, она с удивлением узнала, что у нее камни в желчном пузыре; врачи порекомендовали его удалить.

За три дня до операции Кристина легла в больницу, где в целях профилактики против инфекции ей назначили антибиотики. Это было частью установленного порядка, обычной мерой предосторожности, поскольку никаких осложнений не предвиделось. Будучи человеком спокойным и рассудительным, она понимала это и совершенно не волновалась.

За день до операции Кристина, обычно далекая от всякой мистики и предчувствий, увидела пугающий и странно отчетливый сон. Ей снилось, что земля уходит у нее из под ног; она дико раскачивалась, беспорядочно размахивала руками и все роняла; во сне у нее почти полностью пропало ощущение конечностей, и они перестали ее слушаться.

Сон Кристину напугал.

– В жизни ничего такого не видела, – жаловалась она. – Никак не выкину из головы.

Она так нервничала, что мы решили спросить совета у психиатра.

– Предоперационные страхи, – успокоил он нас. – Совершенно нормально, случается сплошь и рядом.

Но вечером того же дня сон сбылся. У Кристины стали подкашиваться ноги, она неловко размахивала руками и роняла вещи.

Мы снова пригласили психиатра. Было заметно, что этот повторный вызов раздражил его и – на секунду – смутил и озадачил.

– Истерические симптомы, вызванные страхом операции, – отчеканил он наконец. – Типичная конверсия , я сталкиваюсь с этим постоянно.

В день операции Кристине стало еще хуже. Она могла стоять только глядя прямо на ноги и ничего не могла удержать в руках. Если она отвлекалась, руки ее начинали блуждать. Потянувшись за чем нибудь или поднося еду ко рту, она сильно промахивалась, что наводило на мысль об отказе какой то важной системы управления движениями, отвечающей за базовую координацию.

Она даже сидела с трудом – все ее тело «подламывалось». Лицо Кристины одрябло и утратило всякое выражение; нижняя челюсть отвисла; исчезла даже артикуляция речи.

– Что то со мной не то, – с трудом выговорила она бесцветным, мертвым голосом. – Совсем не чувствую тела. Ощущение жуткое – полная бестелесность.

Это загадочное заявление смахивало на бред. Что за бестелесность?! Но, с другой стороны, ее физическое состояние было не менее загадочным! Полная потеря мышечного тонуса и пластики по всему телу; беспорядочное блуждание рук, которых она, казалось, не замечала; промахи мимо цели, словно до нее не доходила никакая информация с периферии, словно катастрофически отказали каналы обратной связи, контролирующие тонус и движение.

– Странные слова, – сказал я интернам. – Не могу представить, чем они могут быть вызваны.

– Но, доктор Сакс, ведь это истерические симптомы – психиатр же объяснил.

– Объяснить то объяснил, но видели вы когда нибудь такую истерию? Давайте подойдем феноменологически – отнесемся ко всему, что мы видим, как к реальности. Допустим, что состояние ее тела и сознания не вымысел, а психофизическая данность. Что может привести к такому кризису координации движений и восприятия тела?.. Это не проверка вашей компетентности, – добавил я, обращаясь к интернам, – я озадачен не меньше вашего, поскольку сам никогда не видел и представить себе не мог ничего подобного.

Мы стали думать, каждый по отдельности и все вместе.

– А что если это бипариетальный синдром? – спросил один из них.

– Возможно, – ответил я. – Выглядит все, как если бы теменные доли не получали обычной сенсорной информации. Давайте ка проделаем тесты на сенсорику, а заодно проверим функцию теменных долей.

Так мы и сделали, и стала вырисовываться некая картина. Собранные данные свидетельствовали о том, что у нее по всему телу, с головы до кончиков пальцев, отказало суставно мышечное чувство. Ее теменные доли работали – но работали вхолостую. Возможно, Кристина действительно находилась в истерическом состоянии, но произошло и что то гораздо более серьезное. Никто из нас никогда с подобными ситуациями не сталкивался; даже воображение нам тут отказывало. Пришлось опять вызывать специалиста, но на этот раз не психиатра, а физиотерапевта.

В силу экстренности вызова специалист прибыл немедленно. Широко раскрыв глаза при виде Кристины, он быстро провел тщательное общее обследование, а затем приступил к электротестированию нервной и мышечной функции.

– Совершенно исключительный случай, – сказал он наконец. – Никогда не сталкивался ни с чем подобным ни на практике, ни в литературе. Вы правы, у нее пропала вся проприоцепция, от макушки до пяток. Она вообще перестала получать сигналы от мышц, суставов и сухожилий. Слегка нарушена и остальная периферия – затронуты тонкое осязание, ощущение температуры и боли и, в незначительной степени, моторные волокна. Но основной ущерб – в области сигналов о положении и движении.

– А в чем причина? – спросили мы.

– Вы неврологи – вам и выяснять.

К вечеру состояние Кристины стало критическим: потеря мышечного тонуса, поверхностное дыхание, полная неподвижность. Мы обдумывали, не подключить ли аппарат искусственного дыхания, – ситуация была угрожающая и абсолютно незнакомая. Спинномозговая пункция выявила картину полиневрита совершенно особого типа, отличающегося от синдрома Гиллиана Барре, для которого характерно обширное поражение моторики. У Кристины моторика не пострадала, и ключевым фактором был почти чисто сенсорный неврит, затронувший чувствительные корешки вдоль всего спинного мозга, а также чувствительные отделы черепно мозговых нервов .

Операцию по удалению желчного пузыря отложили – проводить ее в таких обстоятельствах было бы безумием. Гораздо острее стоял вопрос, выживет ли Кристина и можно ли ей помочь.

– Каков приговор? – едва заметно улыбнувшись, одними губами спросила Кристина после того, как пришли результаты анализа спинномозговой жидкости.

– У вас воспаление, неврит… – начали мы и затем рассказали ей все, что знали на тот момент. Когда мы что то пропускали или осторожничали, ее прямые вопросы возвращали нас к сути дела.

– Есть надежда на улучшение? – спросила она. Мы переглянулись.

– Совершенно неизвестно…

Ощущение тела, объяснил я Кристине, складывается из трех компонентов – зрения, чувства равновесия (вестибулярный аппарат) и проприоцепции. Именно эту последнюю она и утратила. В нормальных обстоятельствах все три системы работают сообща. При отказе одной две другие могут до некоторой степени скомпенсировать ее отсутствие. Я подробно рассказал Кристине об одном из своих пациентов , у которого не работали органы равновесия, так что вместо них ему приходилось использовать зрение. Описал я ей и пациентов с нейросифилисом, сухоткой спинного мозга (tabes dorsalis), со сходными, но ограниченными областью ног симптомами. Эти больные тоже вынуждены были компенсировать нарушения вестибулярного аппарата при помощи зрения (см. главу 6 – «Фантомы»). Случалось, я просил их подвигать ногами и слышал в ответ: «Сейчас, док, дайте только их отыскать». Кристина выслушала меня внимательно, с какой то отчаянной сосредоточенностью.

– Что ж, – проговорила она, – мне теперь тоже нужно будет пользоваться зрением там, где раньше хватало – как вы это назвали – проприоцепции. Я уже заметила, – добавила она задумчиво, – что начинаю «упускать» руки. Кажется, что они вот здесь, а на самом деле они совсем в другом месте. Эта ваша проприоцепция – что то вроде глаз тела; так тело видит себя. И если, как у меня, она исчезает, тело слепнет, не может себя видеть, верно? Поэтому впредь мне придется смотреть за ним, быть его глазами.

– Все правильно, – ответил я. – Вы бы могли быть физиологом.

– Мне и придется теперь стать чем то вроде физиолога, – ответила она, – раз моя физиология разладилась и сама по себе, возможно, вообще никогда не восстановится.

Кристине скоро пригодилась такая замечательная твердость духа: несмотря на то, что острое воспаление спало и спинномозговая жидкость вернулась к норме, функция суставно мышечных нервных волокон так и не восстановилась – ни через неделю, ни через месяц, ни через год. С тех пор прошло восемь лет, и все остается по прежнему, даже если учесть, что путем сложной психической и нравственной адаптации Кристине удалось выстроить себе если и не полноценную жизнь, то хотя бы какое то ее подобие.

Всю первую неделю она провела в постели, без движения и почти не принимая пищи. Ею владели ужас и отчаяние. Что с ней будет, если не наступит естественное улучшение? Если каждое движение придется совершать сознательно и искусственно? Если бестелесность станет ее обычным состоянием?

И все же через некоторое время жизнь стала брать свое, и Кристина понемногу задвигалась. Сначала она ничего не могла делать без помощи зрения, и стоило ей закрыть глаза, как она бессильно валилась на пол. Ей приходилось постоянно контролировать себя визуально, а это требовало непрерывных, тщательных, почти болезненных усилий. Такой сознательный контроль поначалу делал ее движения неуклюжими и неестественными, однако вскоре, к нашей несказанной радости и изумлению, у нее постепенно стал вырабатываться необходимый автоматизм. Изо дня в день движения ее становились все точнее, все гармоничнее и свободнее – оставаясь при этом в полной зависимости от зрения.

С каждой неделей утраченная обратная связь суставно мышечного чувства заменялась бессознательным контролем, основанным на зрении, визуальном автоматизме и все более беглых и органичных рефлексах. Одновременно происходили и более фундаментальные изменения. Внутренний зрительный образ тела у человека достаточно слаб (полностью отсутствуя у слепых) и в нормальных условиях подчинен кинестетической модели тела. Кристина утратила эту модель, и зрению пришлось взять на себя ведущие функции. Ее визуальный образ тела стал быстро развиваться. То же самое, вероятно, произошло и с вестибулярным «образом», причем интенсивность изменений превосходила наши самые смелые ожидания .

Помимо развития вестибулярной обратной связи, очевидным было усиленное использование слуха – акустической авторегулировки. В обычных условиях слуховой контроль вторичен и в речевом процессе почти не участвует. Наша речь остается в норме, даже если мы временно глохнем от тяжелой простуды, а некоторые глухие от рождения люди прекрасно говорят. Объясняется это тем, что модуляция речи обычно осуществляется на основании притока проприоцептивных нервных сигналов от голосового аппарата. Кристина не получала этой информации и в результате утратила нормальный тонус и артикуляцию речи. Теперь, чтобы поменять высоту или тембр голоса, ей приходилось пользоваться слухом.

В дополнение к этим стандартным формам обратной связи, у нее стали развиваться новые виды «автопилотажа», связанные с предвосхищением и упреждением. Намеренные и искусственные вначале, они в конце концов привились и стали в значительной мере бессознательными и автоматическими . К примеру, в первый месяц после кризиса Кристина была похожа на тряпичную куклу и не могла даже удержаться на стуле. Однако три месяца спустя меня поразило, как она прекрасно сидит. Она сидела даже как то преувеличенно красиво – скульптурно, с прямой, как у балерины, спиной. Вскоре я понял, что это была тщательно выработанная поза, нечто вроде актерской манеры держаться, – таким образом Кристина компенсировала отсутствие естественной осанки. Природа изменила ей, вынудив прибегнуть к искусственному приему, но прием этот был позаимствован у природы же и скоро стал «второй натурой».

То же произошло и с голосом – его пришлось ставить заново. В самом начале Кристина почти полностью онемела, а теперь речь ее звучала искусственно, словно она со сцены обращалась к невидимой публике. Кристина говорила театральным, тщательно поставленным голосом, но не из за напыщенности или склонности к игре, а просто потому, что у нее полностью отсутствовала естественная артикуляция.

Сходным образом обстояли дела и с лицом. Несмотря на разнообразие и глубину эмоциональной жизни Кристины, без суставно мышечного контроля лицевых мускулов мимика ее оставалась безжизненной и плоской, и, пытаясь с этим справиться, она сознательно преувеличивала выражения лица, подобно тому как афатики прибегают к нажиму и утрируют интонации.

Однако все эти уловки приводили лишь к частичному успеху. Они позволяли функционировать, но не возвращали жизнь к норме. Кристина заново научилась ходить, пользоваться общественным транспортом, заниматься повседневными делами, но все это давалось ей лишь ценой неусыпной бдительности, которая тут же ослабевала, стоило ей хоть на секунду отвлечься. Заговорив во время еды или просто задумавшись, она с такой силой сжимала вилку и нож, что у нее белели пальцы, расслабляя же хватку, она бессильно роняла предметы, и между этими двумя крайними состояниями не было никакой середины, никакой возможности плавно регулировать усилие.

И все же, при полном отсутствии неврологического улучшения (поврежденные нервные волокна так и не восстановились), годичные усилия по реабилитации, несомненно, привели к улучшению практическому. Пользуясь различными заменителями утраченных навыков и прочими ухищрениями, Кристина могла существовать в социуме. В конце концов она выписалась из больницы и вернулась домой к детям. Ей пришлось заново осваивать компьютер, и она работала на нем на удивление ловко и эффективно, учитывая, что полагаться ей приходилось исключительно на зрение.

Итак, она могла действовать, но что она чувствовала? Удалось ли ей с помощью всех новых приемов и навыков преодолеть то ощущение бестелесности, о котором она говорила вначале?

Нет и еще раз нет. Перестав получать внутренний отклик от тела, Кристина по прежнему воспринимает его как омертвелый, нереальный, чужеродный придаток – она не может почувствовать его своим. Она даже не может найти слов, чтобы передать свое состояние, и его приходится описывать по аналогии с другими чувствами:

– Кажется, – говорит она, – что мое тело оглохло и ослепло… совершенно себя не ощущает…

У Кристины нет слов для описания этой утраты, этой сенсорной тьмы (или тишины), сходной с переживанием слепоты и глухоты. Нет слов и у нас, у всех окружающих, у общества – и в результате нет ни сочувствия, ни сострадания. Слепых мы, по крайней мере, жалеем: нам легко вообразить, каково им, и мы относимся к ним соответственно. Но когда Кристина с мучительным трудом забирается в автобус, ее встречают равнодушие или агрессия. «Куда лезете, дама! – кричат ей. – Ослепли, что ли? Или спьяну?» Что она может сказать в ответ – что лишилась проприоцепции?..

Недостаток человеческой поддержки – это еще одно испытание. Кристина – инвалид, но в чем ее инвалидность, сразу не заметно. С виду она не слепая и не парализованная. На первый взгляд, с ней вообще все в порядке, и люди обычно считают, что она недоразвитая или притворяется. Так относятся ко всем, кто страдает расстройствами внутренних органов чувств, такими как нарушения вестибулярного аппарата или последствия лабиринтэктомии.

Кристина обречена жить в мире, который невозможно ни вообразить, ни описать. Точнее было бы назвать его «антимиром» или «немиром» – областью небытия. Иногда, наедине со мной, она не выдерживает:

– Как бы мне хотелось, хотя бы на секунду, нормально чувствовать! – в слезах жалуется она. – Но я уже не помню, что это такое… Была ли я вообще когда нибудь нормальным человеком? Скажите, раньше я и вправду двигалась как все?

– Естественно.

– Хорошенькое «естественно»! Я не верю. Не верю!!

Я показываю ей любительский фильм: она с детьми всего за несколько недель до болезни.

– Да, это я! – улыбается она и затем кричит: – Но я не узнаю в этой грациозной женщине себя! Ее нет, я забыла ее, даже вообразить не могу! Из меня словно что то вынули, из самой сердцевины, как из лягушки… Их так препарируют, я знаю, удаляют внутренности, позвоночник, выскребают, вылущивают… Вот и меня вылущили. Подходите поближе, глядите все: первый вылущенный гуманоид. Проприоцепции нет, ощущения себя нет, бестелесная Кристи, женщина шелуха!..

Она истерически смеется, а я, пытаясь ее успокоить, размышляю обо всем ею сказанном.

В некотором смысле Кристина действительно «вылущена» и бесплотна, настоящий призрак. Вместе с проприоцепцией она утратила общий каркас индивидуальности. Это относится прежде всего к телу, к «эго тела», в котором Фрейд видит основу личности. «Эго человека, – утверждает он, – есть прежде всего эго телесное». Подобное растворение личности, ее призрачность неизбежны при глубоких расстройствах восприятия и образа тела. Уэйр Митчелл понял и блестяще описал это, работая во время гражданской войны в Америке с пациентами, перенесшими ампутацию или страдавшими от поражения нервных волокон. Его знаменитая полудокументальная повесть до сих пор остается лучшим и самым точным описанием подобных травм и сопутствующих им состояний. Вот что пишет о них герой книги, врач и пациент Джордж Дедлоу:

К ужасу своему я обнаружил, что временами гораздо слабее прежнего осознавал себя и свое существование. Это переживание было так ново и незнакомо, что поначалу до крайности изумляло меня. Мне беспрестанно хотелось осведомиться у окружающих, по прежнему ли я Джордж Дедлоу или нет, но, предвидя, сколь нелепыми показались бы им такие расспросы, я удерживался от них, еще решительнее вознамериваясь отдать себе точный отчет в своих ощущениях. Временами убеждение в том, что я не вполне я, достигало во мне силы болезненной и угрожающей. Думается, лучше всего описать это как изъян ощущения личной особенности и самоосознания.

Именно этот изъян в структуре «личной особенности и самоосознания» переживает Кристина, хотя время и новые навыки лишают это чувство былой остроты. Что же касается особого ощущения бестелесности, вызванного органическим нарушением, то оно остается таким же сильным и жутким, как в тот страшный первый день ее болезни. Сходные переживания описывают пациенты, перенесшие разрывы высоких отделов спинного мозга, но такие пациенты, разумеется, парализованы, тогда как Кристина, несмотря на «бестелесность», может двигаться. Время от времени наступает частичное улучшение, особенно при кожной стимуляции. Кристина любит открытые машины, где может лицом и всем телом чувствовать воздушные потоки (чувствительность к легкому прикосновению у нее почти не пострадала).

– Волшебное ощущение, – говорит она. – Я чувствую ветер на руках и на лице и, пусть слабо и смутно, знаю, что у меня есть руки и лицо. Это, конечно, не выход, но все же хоть что то – тяжелая мертвая пелена на время приподнимается.

В целом же ситуация Кристины остается «витгенштейновской». Она не может с уверенностью сказать себе: «Вот моя рука». Утрата суставно мышечного чувства лишила ее бытийного и познавательного фундамента, и никакие ее действия или рассуждения этого факта не изменят. Она не уверена в своем теле, – любопытно, что сказал бы Витгенштейн, окажись он на ее месте?

Удивительное дело – она и победила, и проиграла. Восстановив действие, она утратила бытие. Пустив в ход все ресурсы нервной системы, а также волю, мужество, выдержку и независимость, она приспособилась к новой жизни. Столкнувшись с беспрецедентной ситуацией, она вступила в схватку со страшным врагом и выжила – огромным напряжением физических и духовных сил. Ее можно причислить к когорте безвестных героев неврологии. Но при этом она по прежнему остается инвалидом и жертвой. Никакие высоты духа, никакая изобретательность, никакие адаптивные механизмы не могут справиться с абсолютным молчанием проприоцепции – жизненно важного шестого чувства, без которого наше тело утрачивает реальность, уходит от нас навсегда.

Сейчас 1985 год, и бедная Кристи чувствует себя все такой же «вылущенной», как и восемь лет назад. И по сей день я не встречался ни с чем подобным. Кристина остается первым и единственным среди человеческого рода представителем бестелесных существ.

Постскриптум

У моей пациентки все же появились друзья по несчастью. Из статьи X. Шомбурга, впервые описавшего этот синдром, я узнал, что по всему миру отмечается появление новых случаев сенсорных невропатий. У самых тяжелых пациентов, как у Кристины, наблюдаются нарушения образа тела. Большинство из них помешаны на здоровье и сидят на безумных витаминных диетах, принимая в огромных количествах витамин В6 (пиридоксин).

Итак, мы можем констатировать возникновение сотен новых «бестелесных» существ. В отличие от героини этой истории, у них есть надежда на улучшение – конечно, при условии, что они перестанут отравлять себя пиридоксином.

«Человек, который принял жену за шляпу» О.Сакс

Постскриптум от читателя: Снова слушаю "Евгения Онегина" и вспоминаю свои ощущения от прочтения этой главы... Все-таки есть вещи, которые потрясают любого человека (если только он не является клиническим психологом).

*также вы можете видеть, что я разобрался с html ;)

Пожар!

2009-05-09T21:05:25Z

Сижу, слушаю "Евгения Онегина", пишу эссе по културологии (или уже не пишу?..) Вдруг раздается громкий хлопок/взрыв. Начинается гул. Братец снимает наушники и спрашивает, не у меня ли это "музыка". Потом мы смотрим в окно и видим, что в окнах соседнего дома отражается пламя. Мы выбегаем на балкон, оттуда не виден источник пожара. Мы боимся, что горит угол нашего дома. Папа бежит на улицу, смотреть. В это время мама вытаскивает документы, я натягиваю штаны, где у меня пасспорт. Мы с мамой выбегаем в холл этажа, я выхожу на лестницу, но оттуда все равно ничего не видно. Только соседние дома, освещенные заревом. Так еще бывает при закате... Брат оперативно узнает от друга, что горит автосервис неподалеку. Возвращается папа и подтверждает, что угрозы нет. Мы продалжаем наблюдать страшное отражение в окнах. В интернете появляются первое видео. Вот уже полчаса как пожар продолжается (и, вероятно, будет продолжаться всю ночь). С виду пламя поднимается не менее чем на высоту пятиэтажного дома...

Мораль: такая ситуация показывает, насколько мы беспомощны в подобных ситуациях. Случись что-то подобное с нашим домом, мы бы уже давно были мертвы.

Работа с детьми

2009-04-24T14:36:16Z

Лида (4; 1). В начале эксперимента в распоряжение девочки предоставлены все игрушки. Лида сразу, не обращая внимания на остальные игрушки, начинает перекладывать кубики из ведерышка в большую тарелку.
   Эксп. Ты кто?
   Лида. Я — тетя Надя.
   Эксп. Что ты делаешь?
   Лида. Обед готовлю. (Играет так 20 минут.)
   Эксп. Куклы сломались, диванчик тоже, надо их починить.
(Уносит все игрушки, кроме ведерышек, кубиков и больших тарелок, которыми фактически занят ребенок, в другую комнату. Лида продолжает играть по-прежнему.)
Эксп. Ты во что играешь?
Лида. В детский сад.
Эксп. Что ты делаешь?
Лида. Обед готовлю.
Эксп. Кому?
Лида. Куклам.
Эксп. А ведь кукол больше нет!
Лида. Они в той комнате.
Эксп. Нет, они сломались, их надо чинить, теперь не для кого обед готовить. Ты больше не готовь обед, его некому кушать. Ты теперь не можешь играть в детский сад. Смотри, кукол нет, мебели и посуды тоже нет. Играй просто в кубики. (Лида продолжает по-прежнему перекладывать кубики из тарелочки в ведерышко и обратно.)
Через несколько минут экспериментатор опять спрашивает: "Ты во что играешь?"
Лида. В детский сад.
Эксп. Что ты делаешь?
Лида. Обед готовлю.
Эксп. Кому?
Лида. Ребятам (указывает в окно). Они гуляют.
Эксп. Они долго будут гулять, ты лучше играй не в детский сад, а просто в кубики. Тебе ведь некого обедом кормить: ребята гуляют, куклы сломались и игрушек никаких нет. (Лида продолжает играть по-прежнему.)
Через несколько минут на вопрос экспериментатора "Во что ты играешь?" Лида опять отвечает: "В детский сад".
Эксп. Что ты делаешь?
Лида. Обед готовлю.
Эксп. Кому?
Лида. Сама буду есть.

Протокол одного из экспериментов Л.С.Славиной
Д.Б.Эльконин, "Психология игры"

Античная музыка

2009-04-04T10:23:01Z

Древнегреческое учение о ладах складывалось в течение нескольких веков (о выразительном значении того или иного лада с полной убежденностью писали Платон и Аристотель) и было подытожено прославленным александрийским ученым (астрономом, географом, физиком, математиком) Клавдием Птолемеем, который дал наиболее полное изложение теории античных звукорядов как «совершенной системы» во II веке нашей эры.

Основным мелодическим звеном в древнегреческой ладовой системе был тетрахорд (ми - ре - до - си - сверху вниз). Лады, согласно греческой теории, возникали из их соединения. Если за тетрахордом ми - ре - до - си следовал аналогичный ему по структуре (ля - соль - фа - ми), то лад назывался дорийским (по названию греческого племени - доряне). Этот лад и обладал в глазах греков лучшими этическими свойствами, как признавали Платон и Аристотель, будучи мужественным, строгим, создающим внутреннее равновесие в душе человека. Из соединения двух фригийских тетрахордов (ре - до - си - ля и соль - фа - ми - ре) образовывался фригийский лад (по названию греческой колонии - Фригия). Он считался ладом дифирамба, страсти, экстаза. Два лидийских тетрахорда (до - си - ля - соль и фа - ми - ре - до) создавали лидийский лад (Лидия -тоже греческая колония в Малой Азии). Его находили жалобным, скорбным, интимным. От каждого из этих ладов строились также производные лады, возникавшие от перемещения тетрахордов. Если в дорийском ладу верхний тетрахорд перемещался вниз (си - ля - соль - фа - ми - ре - до - си), то такой лад назывался гипердорийским или миксолидийским. Если же нижний тетрахорд переносился вверх (ля - соль - фа - ми - ре - до - си - ля), то создавался гиподорийский, или эолийский лад. Точно так же строились производные лады от фригийского и лидийского.

Т. Ливанова, "История западноевропейской музыки до 1789 года (Средние века)"

Язык пьяниц

2009-03-18T17:57:12Z

Однажды в воскресение, уже к ночи, мне пришлось пройти шагов с пятнадцать рядом с толпой шестерых пьяных мастеровых, и я вдруг убедился, что можно выразить все мысли, ощущения и даже целые глубокие рассуждения одним лишь названием этого существительного, до крайности к тому же немногосложного. Вот один парень резко и энергически произносит это существительное, чтобы выразить об чем-то, об чем раньше у них общая речь зашла, свое самое презрительное отрицание. Другой в ответ ему повторяет это же самое существительное, но совсем уже в другом тоне и смысле — именно в смысле полного сомнения в правдивости отрицания первого парня. Третий вдруг приходит в негодование против первого парня, резко и азартно ввязывается в разговор и кричит ему то же самое существительное, но в смысле уже брани и ругательства. Тут ввязывается опять второй парень в негодовании на третьего, на обидчика, и останавливает его в таком смысле, что, дескать, что ж ты так, парень, влетел? мы рассуждали спокойно, а ты откуда взялся — лезешь Фильку ругать! И вот всю эту мысль он проговорил тем же самым одним заповедным словом, тем же крайне односложным названием одного предмета, разве только что поднял руку и взял третьего парня за плечо. Но вот вдруг четвертый паренек, самый молодой из всей партии, доселе молчавший, должно быть вдруг отыскав разрешение первоначального затруднения, из-за которого вышел спор, в восторге приподымая руку, кричит... Эврика, вы думаете? Нашел, нашел? Нет, совсем не эврика и не нашел; он повторяет лишь то же самое нелексиконное существительное, одно только слово, всего одно слово, но только с восторгом, с визгом упоения, и, кажется, слишком уж сильным, потому что шестому, угрюмому и самому старшему парню, это не «показалось», и он мигом осаживает молокососный восторг паренька, обращаясь к нему и повторяя угрюмым и назидательным басом... да всё то же самое запрещенное при дамах существитеьное, что, впрочем, ясно и точно обозначало: «Чего орешь, глотку дерешь!» Итак, не проговори ни единого другого слова, они повторили это одно только излюбленное ими словечко шесть раз кряду, один за другим, и поняли друга друга вполне. Это факт, которому я был свидетелем. «Помилуйте! — закричал я им вдруг ни с того ни с сего (я был в самой середине толпы).— Всего только десять шагов прошли, а шесть раз (имя рек) повторили! Ведь это срамеж! Ну, не стыдно ли вам?»
Все вдруг на меня уставились, как смотрят на нечто совсем неожиданное, и на миг замолчали, я думал, выругают, но не выругали, а только молоденький паренек, пройдя уже шагов десять, вдруг повернулся ко мне и на ходу закричал:
— А ты что же сам-то семой раз его поминаешь, коли на нас шесть разов насчитал?
Раздался взрыв хохота, и партия прошла, уже не беспокоясь более обо мне.

Ф.М.Достоевский "Дневник писателя"
частично цитировалось
в монографии Л.С.Выготского "Мышление и речь"

Об истории Земли

2008-09-10T19:26:26Z

Начнем с масштаба. По счету геологов, земля существует на свете около двух миллиардов лет; жизнь на Земле, начиная от самых простейших ее форм, — около половины этого времени. Обе эти цифры ничего не говорят нашему воображению. Попробуем представить дело иначе.

Чтобы получить практически выполнимое и обозримое изображение земли — географическую карту, ее чертят с уменьшением по отношению к подлинным размерам в 10, 50, 100 миллионов раз. Вычертим историю матери-Земли в масштабе 1 : 50 000 000. В этом масштабе столетие почти в точности равно одной минуте. Продолжительность человеческой жизни — 40— 45 секунд.

Итак, прежде всего на нашем чертеже Земле 40 «лет». На ее лице немало морщин — великих горных цепей и седин белоснежной Арктики или Антарктиды. Их, может быть, больше, чем следовало бы иметь к 40 «годам», но надо призвать, что жизнь выпала ей не из легких: вся история великих геологических переворотов, смены гор и морей, вулканической деятельности и т. д. хорошо подтверждает это. В пору же зачатия первых проблесков жизни мы рисуем себе Землю на нашей карте двадцатилетней женщиной — в лучшем возрасте для деторождения. Если теперь сделать набросок последовательности развития наиболее близких к нам животных — позвоночных — в выбранном нами масштабе, то окажется, что древнейшие представители позвоночных — ископаемые рыбы — появились на Земле в середине общего срока жизни животного мира — около 10 «лет» назад. Два -четыре «года» назад на земном шаре господствовали пресмыкающиеся — гигантские ящеры, о которых еще будет речь дальше.

Самые древние из млекопитающих возникли не более 2—3 «лет» назад; Земля родила их уже очень пожилой женщиной, проняньчив все самое цветущее десятилетие своей жизни одних только беспозвоночных, червей и моллюсков. Высшие млекопитающие — хищные, хоботные, высокоразвитые копытные и т. п. — существуют всего едва лишь несколько «месяцев». «Недели» две назад появились высшие обезьяны. Древнейшим представителем человека, достойным этого имени, не более «недели» от роду. Как ничтожны все эти последние сроки по сравнению с общим возрастом жизни на земле! «Вчера» или «позавчера» (150 000 — 300 000 лет назад) на Земле случилась плохая погода: похолодало, обширные равнины оковались льдом, прошла волна того, что наука называет «ледниковыми периодами». И тогда же — «день» или два назад — объявился и пещерный человек древнекаменного века, сражавшийся каменными топорами и бережно хранивший в своих пещерах случайно найденный где-либо огонь. Древнейшие из исторических документов в прямом смысле этого слова — египетские и ассирийские надписи, великие пирамиды, истоки истории китайцев — создались «час» с небольшим назад.

Христианской эре — около 20 «минут», открытию Америки и возрождению наук после страшного средневекового застоя — 4—5 «минут». Наша мысль вникает в существо вещей и в историю 40 «лет» бытия Земли не долее этих 5 «минут». Можно ли требовать, чтобы за этот срок она могла успеть очень уж многое сделать?

Н.А.Бернштейн, "О ловкости и ее развитии"

О природе любви.

2008-09-09T17:24:05Z

К сожалению, я не могу оправдать пафос темы поэтичностью и красотой текста, поэтому попытаюсь сделать что-то скорее научное. Насколько вообще возможно рассмотреть эту тему с научной точки зрения... Естественно, я новых звезд не открываю, я просто складываю два и два из того, что я узнал, учась на факультете психологии второй год.

Недавно я стал свидетелем интересной ситуации. На открытии фестиваля органистов передо мной сидела пара, в антракте они самозабвенно целовались. Все ничего, но я бы дал каждому из них по 60 лет, не меньше. Нетипичная ситуация правда? Мне кажется, это хорошее свидетельсто, что люди друг друга любят.

Собственно, что такое любовь? Это чувство, думаю, что со мной согласится если не каждый, то большинство. Что такое "чувство"? Согласно Алексею Николаевичу Леонтьеву, автору деятельностноо подхода в психологии, чувства - это класс эмоций, отличающихся относительным постоянством и выраженной предметной направленностью, возникшей "в результате специфического обобщения эмоций, связывающегося с представлением идей о некотором объекте" [взято из хрестоматии "Психология мотиваций и эмоций", статья "Потрабности, мотивы и эмоции А.Н.Леонтьева]. Не обязательно вникать в смысл этого определения, суть заключается в следующем: в процессе общения с человеком, накапливаются так называемые личностные смыслы, связанные с ним. Это прежде всего эмоциональный опыт. Личностные смыслы "налипают" на человека и мы, имея дело с ним, видим не только его, но и связанные с ним личностные смыслы. В зависимости от тех или иных личностных смыслов мы можем испытовать положительное или отрицательное чувство. Также оно может быть амбивалентным, что, опять-таки, определяется личностными смыслами. Нечто подобное, как мне кажется, происходит и с любовью. Постепенно люди узнают друг друга, их взаимодействие порождает новый эмоциональный опыт, который порождает любовь. А за любовью уже не видно внешности человека, видно гораздо больше...

Мне кажется, я рассмотрел вкратце взгляд на любовь как чувство. Наверняка это чувство имеет свои особенности, но я не претендую на подробное их рассмотрение. Как говорится, должно же остаться что-то святое :)